Готовый перевод Banned Creator: My Videos Became Nation's Pride / Забанили создателя — его ролики стали гордостью страны: Глава 38

«Эпоха должна двигаться вперёд, всегда кто-то должен быть устранён. Кому какое дело до их жизни и смерти?»

Эти легкомысленные, полные крайней степени презрения слова, в огромном зале, через первоклассное звуковое оборудование, были усилены в сто, в тысячу раз.

Каждое слово, словно обледеневший шип, отравленный ядом, впивалось в барабанные перепонки всех присутствующих.

Мёртвая тишина.

Длившаяся десять секунд, удушающая мёртвая тишина.

Время словно нажало на паузу. Вспышки фотокамер остановились, шёпот затих, все движения замерли на месте.

А затем.

«БУМ!»

Весь зал, словно взорвавшаяся бочка с порохом, взорвался в одно мгновение!

Мозг Чжао Ли опустел, вся кровь в этот момент хлынула вспять, к голове. Он резко вскочил с места почётного гостя, его утончённая маска окончательно разлетелась вдребезги, черты лица от крайнего ужаса исказились.

Он указывал на Цзян Чэня на сцене, выложившись всем своим существом, издал резкий, хриплый вопль, похожий на звук порванного меха.

— Подделка! Это фальшивка! Ты клевещешь! Это клевета!

Его голос срывался, словно петух, которому зажали шею.

Цзян Чэнь на сцене даже не взглянул на него.

Он лишь безэмоционано протянул руку и слегка нажал мышкой.

Запустить следующий файл.

Новый диалог снова разнёсся по всему залу. На этот раз – это был голос Чжао Ли, полный соблазна, элитарный, словно всё под контролем.

— Режиссёр Цзян, умные люди говорят прямо. Два варианта.

— Первый: возьми эти деньги и немедленно исчезни из уезда Цзин.

— Второй: ты продолжаешь снимать, но содержание нужно немного изменить.

В записи прозвучал голос Цзян Чэня, с оттенком «жадности» и «нерешительности».

— Два миллиона… это… немного маловато?

Затем последовал мягкий, снисходительный смех Чжао Ли.

— Режиссёр Цзян, нужно смотреть в будущее. Сила «Небесного Провидения Капитала» тебе не представить.

— Эти два миллиона – это твоя плата за труд. Если снимешь хорошо, дальше будет больше.

Неопровержимые доказательства!

Если первая запись была кинжалом, вторая – мечом, то третья – это гигантский, тысячекилограммовый таран!

Он сокрушил в пыль, не оставив ни следа, недавнее красноречивое заявление Чжао Ли о «защите нематериального культурного наследия» и «помощи пожилым людям»!

«Щёлк! Щёлк! Щёлк! Щёлк!»

Репортёры на месте события совершенно обезумели!

Они пришли в себя от десятисекундного шока, звуки затворов камер стали плотными, как пулемётная очередь на поле боя.

На этот раз все объективы направились не на Цзян Чэня.

А словно стая акул, учуявших запах крови, они бешено повернулись к Чжао Ли, стоявшему перед креслами почётных гостей, бледного, как смерть, и дрожащего, как осиновый лист!

Это был скандал, который займёт первые полосы всех национальных СМИ!

— Господин Чжао! Как вы можете объяснить эти записи?

— Ваша так называемая «индустриализация» — это скупка по дешёвке эксклюзивных прав у наследников нематериального культурного наследия, а затем промышленное копирование для обмана потребителей?

— Ваше «помощь пожилым людям в избавлении от бедности и достижении богатства» — это всего лишь пятьсот тысяч за бренд, существующий сотни лет?

Репортёры из «Небесного Провидения Капитала», сидевшие в первых трёх рядах, были совершенно ошарашены.

Список вопросов, который они только что подготовили для атаки на Цзян Чэня и Министерство культуры и туризма, теперь, словно раскалённое клеймо, обжигал их, заставляя желать немедленно его выбросить.

Несколько быстро соображающих тут же переключили направление, бросились вперёд ещё яростнее других, задавали ещё более острые вопросы, словно желая таким образом дистанцироваться.

— Господин Чжао! Это коммерческое мошенничество! Вы попираете китайскую культуру!

Предательство!

Самое смертельное предательство исходило от своих же!

Чжао Ли был окружён бесчисленными микрофонами и камерами, он открывал рот, но не мог произнести ни слова. Те слова, которыми он прежде атаковал Цзян Чэня, теперь в сто, в тысячу раз возвращались к нему самому.

Он был обречён.

Пока Чжао Ли был окружён ревущей толпой репортёров, на грани полного краха.

Цзян Чэнь на сцене наконец снова заговорил.

Его голос был спокоен, но заглушал весь шум.

— Слова можно подделать.

Шум в зале, благодаря его словам, чудесным образом утих.

Все взгляды обратились к нему.

Цзян Чэнь обвёл взглядом зал, и наконец остановился на огромном экране в задней части зала.

— Но изображение не лжёт.

— А теперь, прошу всех насладиться настоящим произведением искусства.

Он сделал паузу, и чётко, слово за словом, произнёс название фильма.

— «Бумажная тысячелетняя жизнь».

Свет в зале тут же медленно погас.

На огромном экране загорелось изображение.

Без пафосной музыки, без роскошных спецэффектов.

Первый кадр – это руки.

В холодный ручей в четыре часа утра, отбирающие кору зелёного сандала. Эти руки покрыты глубокими трещинами и мозолями, под сверхчёткой камерой каждая рана, казалось, рассказывала долгую историю.

Один лишь этот кадр заставил весь шум в зале окончательно затихнуть.

Момент извлечения бумаги был замедлен бесчисленное количество раз высокоскоростной съёмкой, бумажная масса, сплетаясь в воде, формировала полотно, словно чудо.

У огненной стены на закате, клубящийся пар, отражённый в лунном свете и свете свечей, поднимался, словно иллюзорное течение.

Голое тело Старины Гэна, в клубах пара, напоминающее древний силуэт, несло в себе торжественность и святость, превосходящие мирское, сжимающие сердце.

Предельная кинематографическая эстетика, глубокая эмоциональная сила мгновенно захватили души всех присутствующих.

Это был не документальный фильм.

Это была трагическая эпопея, посвящённая ремеслу, преемственности, той тысячелетней одинокой дороге.

В зале послышались приглушённые, едва различимые всхлипы.

Сидевший в зале Гэн Сяоцзюнь, остолбенев, смотрел на отца на экране, знакомого и в то же время незнакомого.

Тот скучный труд, который он видел с детства и от которого давно устал, в этот момент, снятый Цзян Чэнем так, как он никогда не мог себе представить, выглядел столь величественно, столь потрясающе.

То ремесло, которое он когда-то отвергал, считая его бесполезным, в этот момент источало свет, в десять тысяч раз более яркий, чем деньги, дома или машины.

Он вспомнил, как в пьяном угаре оскорблял отца, вспомнил, как ради двухсот тысяч написал подложное письмо, вспомнил разочарованные и страдающие глаза отца.

Запоздавший, всепоглощающий стыд и раскаяние мгновенно поглотили его.

Он больше не мог сдерживаться, закрыв лицо руками, его плечи затряслись, из горла вырвался приглушённый, словно звериный вой, всхлип.

Фильм закончился, свет включился.

Весь зал всё ещё был погружён в шок, долгое время царила тишина.

Не дожидаясь вопросов от журналистов.

«Бульк!»

Гэн Сяоцзюнь внезапно выскочил из своего кресла, шатаясь, бросился на сцену, выхватил у кого-то микрофон, его колени подогнулись, и он тяжело рухнул на холодный пол.

Он рыдал, обращаясь к залу, к многочисленным камерам!

— Я был неправ! Я был неправ!

— Это я был ослеплён! Это я был глуп!

Весь зал ахнул!

— Это Чжао Ли! Это они! Они дали мне двести тысяч, чтобы я написал это письмо, опорочившее режиссёра Цзяна! Чтобы я заставил отца подписать контракт! Они сказали, что купят мне дом и машину, сделают вице-президентом!

— Я предал своего отца! Я предал режиссёра Цзяна! Я предал всех предков моего рода Гэн!

Он плакал и бился пощёчинами, вкладывая всю силу в каждый удар, раздавался звонкий «хлопок».

Правда была раскрыта самым жестоким образом!

Как раз в момент наивысшего хаоса.

«Скрип...»

Тяжёлые двери зала распахнулись снаружи.

Несколько полицейских в форме, с серьёзными лицами, под вспышки фотокамер, вошли внутрь.

Они не обращали внимания ни на кого из представителей СМИ, напрямую прошли сквозь толпу, чётко ориентируясь, и подошли к Чжао Ли, который уже рухнул на землю, бледный как полотно.

Полицейский, стоявший во главе, предъявил удостоверение, его голос был лишён всяких эмоций.

— Господин Чжао Ли, вы подозреваетесь в коммерческом мошенничестве, растрате и злонамеренном подрыве деловой репутации. Доказательства неопровержимы, проследуйте с нами.

Когда два полицейских подняли Чжао Ли с земли, его тело обмякло, словно тряпичная кукла.

Он не сопротивлялся, лишь поднял голову, его полные ненависти глаза сквозь толпу мёртвой хваткой впились в спокойного молодого человека на сцене.

Его взгляд, казалось, хотел разорвать Цзян Чэня в клочья.

http://tl.rulate.ru/book/165141/14164609