Готовый перевод MHA: Gamma / MГA: Гамма: Глава 2.3: Мимолётная печаль, затяжная боль

— И даже если часть Японии уцелеет, радиоактивное заражение после взрыва не оставит пригодных для жизни земель.

За столом поднялся гул восклицаний и приглушенных проклятий. Министр обороны выругался, пока остальные пытались осознать масштаб описанной катастрофы.

Именно тогда Кусабанэ Ицуо, директор сектора энергетической инфраструктуры, подался вперед с тонкой, расчетливой улыбкой.

— Господа... а что, если вместо того, чтобы пытаться сдержать или устранить мальчика... мы используем его?

Все посмотрели на него с недоумением и отвращением. Министр обороны заговорил первым:

— Используем? Как? Этот мальчишка — живая бомба! Одно неверное слово, и он приговорит всю страну!

Кусабанэ переплел пальцы и продолжил спокойным, почти безмятежным тоном:

— Бомба... или батарейка? Подумайте об этом. Показания приборов говорят о том, что вырабатываемая им энергия растет и практически бесконечна. Его тело, по сути, является органическим ядерным реактором — тем, который питает сам себя, без топлива. Если мы разработаем способ безопасного извлечения этой энергии...

— ...мы сможем обеспечить электричеством всю страну. Покончим с зависимостью от иностранной энергии. Чистый, неисчерпаемый источник — и под нашим полным контролем.

Последовавшая тишина отличалась от предыдущей. Это был уже не страх — это было искушение. В головах присутствующих начала обретать форму опасная мысль.

Кагемура, однако, сохранил холодное выражение лица и пробормотал:

— Вы предлагаете превратить ребенка в атомную электростанцию, Кусабанэ?

— Нет, сэр... — ответил тот с едва заметной улыбкой. — Я предлагаю превратить угрозу Японии... в её величайший стратегический ресурс.

Рё шел в тишине, звук его шагов мягко отдавался от начищенного пола, который почти отражал его силуэт.

В одной руке он нес небольшой букет цубаки — красных камелий, цветов с плотными лепестками, символов стойкости и преданности. Всегда один и тот же вид. Всегда один и тот же жест.

Юноша направился к палате 407 — палате его матери. Непрекращающийся гул аппаратов, нейтральные тона стен и холодный больничный воздух больше не беспокоили его. Они стали частью его рутины, как дыхание или утренняя пробежка.

Когда он открыл дверь, его встретило хрупкое, неподвижное тело матери. Её грудь медленно поднималась и опускалась, поддерживаемая окружающими её машинами.

Он подошел к маленькому прикроватному столику, убрал старую вазу и поставил на её место новые цветы.

— Привет, мам... я снова принес тебе цветы, — тихо прошептал он. — Прошлые уже начали вянуть.

Рё придвинул привычный стул и сел рядом с кроватью, положив руки на колени.

— Сегодня был ещё один суетливый день. Пробежался, как обычно. Люди из программы следят за всем — ты же знаешь, какие они. Стоит мне пропустить хоть одну тренировку, и на следующее утро они уже под дверью с этим своим фальшивым участием на лицах.

Он коротко, безрадостно рассмеялся.

— Но я всё сделал как надо, ясно? Прошёл весь маршрут. Пляж Дагоба всё такой же. Не думаю, что его когда-нибудь снова вычистят.

Тишина. Та же тишина, что и всегда. Рё переплёл пальцы и уставился в пол.

— Ах да... несколько дней назад ко мне приходил директор той геройской школы. Его звали Незу, кажется...

Он криво усмехнулся.

— Ты бы поверила, если бы увидела его? Маленький такой, весь опрятный, вылитая мягкая игрушка. Говорил так вдохновенно. Сказал, что может помочь мне изменить мнение людей о нас. «Стать примером», так он выразился.

Улыбка сошла с его лица.

— Я отказал ему, конечно. Сказал прямо в лицо, что мне не нужно ничего менять. Мне нечего доказывать. Он посмотрел на меня с жалостью — как и все они. Жалость... от этого взгляда меня тошнит.

Юноша глубоко вздохнул, откидываясь на спинку стула.

— Они вечно думают, что могут исправить то, что называют «ошибкой». Но они сами — ошибка. Всегда ими были.

На какое-то время тишина, казалось, начала давить на него. Солнечный свет, падавший из окна под углом, отражался от кровати, освещая бледное лицо женщины. Рё снова посмотрел на неё и осторожно взял её за руку. Она была холодной, безжизненной, но он сжимал её так, будто это одно могло вернуть ей недостающее тепло.

— Но всё в порядке, мам. Пусть болтают. Пусть думают что хотят. Они мне не нужны... мне нужна только ты.

Его слова звучали твердо, но звук быстро затих. Он слегка подался вперед, не отрывая взгляда от её руки — и вдруг заметил кое-что. Едва уловимое движение.

Крошечное. Прикосновение, которое не было вызвано ни сквозняком, ни мышечным рефлексом. Эта хрупкая рука... сжала его ладонь.

Рё замер.

— ...Мам?

Он вскинул взгляд на её лицо. Медленно, с трудом веки дрогнули и приоткрылись. Юноша отстранился ровно настолько, чтобы отчетливо видеть её.

— Мам, это я... Рё.

Её глаза замерли на нём, хотя взгляд был затуманенным и расфокусированным. Было видно, каких усилий ей это стоит. Губы шевельнулись, пытаясь сложиться в слово.

— Рё... я...

Голос едва пробился — хриплый, почти не существующий.

Но не успело слово сорваться с губ, как её тело внезапно обмякло. Мышцы расслабились, воздух со свистом покинул лёгкие.

Размеренный ритм аппаратов сорвался.

Рё стоял неподвижно, уставившись на неё, не в силах осознать происходящее. А затем его захлестнуло отчаяние.

— Н-нет, нет, нет, мам! Мама! МАМА!

Он вскочил на ноги, опрокинув стул, и выбежал из палаты.

— КТО-НИБУДЬ! ПОМОГИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА!

Коридор заполнили голоса. Ворвалась бригада медиков, оттесняя Рё в сторону.

— У неё остановка сердца! Начинайте компрессию! — крикнул один из врачей.

— Готовьте дефибриллятор!

Медсестра схватила Рё и потянула прочь.

— Господин Танака, пожалуйста! Вы должны выйти!

— НЕТ! Я ХОЧУ ОСТАТЬСЯ С НЕЙ! — закричал он, пытаясь вырваться.

Дверь закрылась, и всё, что осталось — это приглушенные звуки голосов и работающих аппаратов.

Медицинская бригада действовала быстро: один поддерживал ритм компрессий, другой вводил лекарства, пока главный врач бормотал цифры и инструкции. Её лицо — то самое лицо, которое он видел годами — теперь казалось далеким. С каждой секундой мир сужался, становился всё более удушливым.

Медсестра рядом пыталась что-то сказать, но её слова не доходили до него. Рё не слышал. Он мог только видеть.

Он видел, как тело матери содрогалось при каждой попытке реанимации, но почти не реагировало на них.

Медсестра пыталась удержать его, звала по имени, но он не откликался. Странный холод заполнил воздух. Часы на его запястье начали мерцать без всякой причины, а лампы в коридоре на мгновение задрожали.

Вокруг его рук появилось слабое зеленое свечение.

Оно было тусклым, едва заметным, но постоянным.

Внутри палаты тело его матери оставалось неподвижным после каждой неудачной попытки вернуть её к жизни.

Снаружи стоял её сын, с пустыми и отсутствующими глазами, пока воздух становился всё тяжелее — густым, словно сама атмосфера боялась его.

И в это безмолвное мгновение Рё Танака стал эпицентром горя, которое могло бы, если бы пожелало, сжечь дотла весь мир, растоптавший его.

http://tl.rulate.ru/book/155587/10548623