Готовый перевод A Hogwarts Tale: Twin Prophecies / Хогвартс: Две Палочки, Два Пророчества: Глава 1

Глава 1: Пролог (часть 1)

Тьма.

Не та, мирная, что убаюкивает. А вязкая, душная, как вата в ушах.

Тяжелое, глухое давление со всех сторон. Густая теплынь с привкусом железа и соли.

Я не могу дышать... нет, неправда. Каким-то образом я дышу, но точно не легкими. Мысль ускользает, не даваясь в руки.

Что-то пульсирует.

Барабан.

Нет, два.

Один — совсем рядом, второй — подальше. Но бьются они не в такт.

Ритм второго барабана успокаивает, дает опору, пока все остальное вокруг корчится в агонии.

Меня здесь быть не должно.

Вот единственная истина, которую я знаю, хоть и не имею понятия, где это — «здесь».

Давление. Дрожь.

Весь мой мир сотрясается в конвульсиях.

Сквозь теплый океан прорывается звук — низкий, ритмичный, пока оглушительный крик не разрывает мне уши.

Женский крик.

Взрыв света.

Не мягкого, а колючего, словно тысячи игл впиваются в мои сомкнутые веки.

Ледяной холод врывается внутрь, и теплый океан изрыгает меня наружу.

Я кувыркаюсь в воздухе, скользкий, беспомощный.

Чьи-то руки ловят меня, поднимают, осматривают.

Резкий плач заполняет комнату.

Мой?

Да, мой. Ненавижу его. Хочу замолчать, но не могу.

Вокруг роятся голоса.

— Здоровенький, крепыш — вы только посмотрите!

— А волосики-то уже какие...

— Поздравляю, миссис Поттер...

Слова плывут, искажаются. Мои уши, а может, и мозг, не поспевают за ними.

Но одно имя приземляется свинцовой гирей: Поттер.

Это не должно быть моим именем.

Или должно?

Я с усилием размыкаю веки. Мир расплывается — слишком яркий, слишком громкий, слишком... много всего.

Тени в бело-зеленых мантиях. Блеск волшебных палочек.

Одна женщина хлопает в ладоши, улыбаясь мне ослепительно белыми зубами.

А потом я вижу ее.

Рыжие волосы прилипли к лицу. Зеленые глаза распахнуты, сияют от усталости, облегчения... нет.

Не облегчения.

Ужаса.

Чистого, неприкрытого ужаса, когда ее взгляд встречается с моим.

Ее губы шевелятся.

Звук скрежещет в ушах.

Слово вползает в меня, как паразит.

— Северус.

Имя разбивает меня на осколки. Я знаю его. Я знаю *его*.

Темная мантия, землистая кожа, усмешка острее лезвия. Ненависть, вьющаяся черным дымом. Целая жизнь, пропитанная горечью.

Северус Снейп.

Желудок скручивает, потому что я понимаю, *что* она видит. Пока нянечки несут меня пеленать, я мельком замечаю свое отражение в блестящем металле инструментов: крючковатый нос, завеса черных волос, мокро прилипших к черепу, уголки рта, уже готовые скривиться в презрительной гримасе.

Я — не сын ее мужа.

Я — живое доказательство измены.

Ее рука взлетает ко рту. Она смотрит на меня так, словно я — проклятие, исторгнутое из ее тела, нечто, что должно было остаться погребенным.

Слезы катятся по вискам, смешиваясь с потом.

— Нет... нет, нет...

Комната приходит в движение. Шепотки. Ведьмы в зеленом переглядываются, обмениваясь встревоженными взглядами.

Но никто не может остановить то, что происходит дальше.

Ее тело выгибается дугой, и она снова кричит — громче, чем прежде.

Целители бросаются к ней, прижимая к кровати, приказывая тужиться.

Еще один ребенок.

Осознание сочится в меня медленно, густо, как мед.

Я не один.

Но мысль разрывает хаос. Чувства разлетаются вдребезги. Мое собственное тело кажется чужим, крошечным, неправильным. Пальцы, похожие на сморщенных червяков, беспомощно дергаются в воздухе.

Зрение плывет: зеленые шторы, блестящие инструменты, искры магии.

Я должен быть мертв.

Я помню, как умирал. Разве нет?

Подробности ускользают, стоит лишь попытаться их ухватить. Городская улица. Вспышка металла. Холод, расползающийся по телу.

Это был конец?

Должно быть.

И все же я здесь, мокрый и вопящий на руках у незнакомцев.

А она — моя новая мать — не может даже взглянуть на меня, не сломавшись.

Ее крик снова рассекает воздух. Еще одна схватка.

Кровать дребезжит, целители роятся вокруг. Я слышу подбадривания, торопливые команды, отработанные интонации людей, принявших сотни родов.

Но ее взгляд то и дело возвращается ко мне, и ужас в ее глазах не смягчается ни на миг.

Ее шепот цепляется за меня, как проклятие.

Северус.

Два барабана, что тревожили и утешали меня во тьме... один был ее сердцем, а второй... второй, должно быть, его.

Что-то еще грядет, еще одна жизнь пробивается на свет.

Меня здесь быть не должно.

Я не должен так выглядеть.

Я не должен быть *им*.

Истина грызет меня: меня втиснули в уже написанную историю, в сказку, финал которой я, как мне казалось, знал.

Но я ошибался.

Сценарий меняется, и начинается все с того, как Лили Эванс смотрит на меня, словно породила на свет своего злейшего врага.

Плач второго ребенка нарастает, а вместе с ним — и мой собственный страх.

Потому что, если я — дитя Северуса... кто же тогда родится следующим?

~

В палате пахнет потом, железом и сладковато-антисептической отдушкой больницы Святого Мунго.

На мгновение запахи теряют значение — они лишь фон для более громких истин: горячего потока света, колючего воздуха, ощущения чужих рук, разглаживающих ткань, в которую укутывают мое новое тело.

Меня пеленают, укладывают, куда-то несут.

От чужих движений мир шатается, превращаясь в череду наклонных плоскостей и глухих звуков.

Лицо Лили — комета, пылающая в моем небе. Комета, которая не вращается вокруг меня, а разбрасывает обжигающие искры. Ее зеленые глаза распахнуты и слишком блестят; она смотрит так, словно видит сквозь кожу, сквозь кости, видит ту неправильность, что гудит у меня под черепом.

Ее губы беззвучно повторяют имя, будто произносить его больно: Северус. Северус. Северус.

И с каждым ее выдохом что-то внутри меня трескается еще сильнее.

Меня укутывают плотнее. Ткань мягкая, пахнет лавандой — такой успокаивают кричащих младенцев. Мой крик все еще здесь, вплетен в меня, как мышца, которой я еще не умею управлять.

Женщина в зеленом склоняется надо мной, ее голос елейный, пропитанный отработанной теплотой.

— Миссис Поттер, вам нужно отдохнуть. Мы отнесем его в детскую. Он будет в безопасности...

— Унесите его, — говорит Лили.

Не просьба. Не мольба.

Приказ, упавший, как чугунная гиря. Голос у нее тонкий, как струна, натянутая до предела.

— Унесите его. Сейчас же.

Нянечка, держащая меня, застывает. Ее руки в перчатках замирают.

По палате проносится ропот: удивление, жалость, нотка возмущения. Никто не произносит этого вслух — кто же признается, что мать так решительно отреклась от дитя? Здесь, в больничных стенах, где жизнь и смерть — разменная монета, их все еще поражает скорость, с которой женщина может отвергнуть собственное дитя.

— Миссис Поттер... может быть, имя? — мягко предлагает кто-то.

Имя — это ритуал. Имя — это якорь. Даже ребенку, которого вот-вот пустят по воле волн, бросают спасательный круг в виде ярлыка, крошечной веревочки, чтобы привязаться к миру.

Челюсть Лили — острый край утеса. Она смотрит на второго ребенка — того, что только родился, с пушком каштановых волос, с личиком светлым, как теплое молоко, — и вся комната, кажется, склоняется к нему.

Контраст разит наповал. Два младенца, положенные рядом в размытом пятне льна и света, выглядят до невозможности разными. Если я уже хмурюсь, темноволосый и остроносый, то второй — круглоротый, с сонными веками, словно нарисованный самой нежностью.

— Нет, — отрезает Лили.

Одно слово — как приговор. Ее взгляд впивается в нянечку, держащую меня.

— Отвезите его в приют. Он... нежеланный.

Холод, не имеющий отношения к погоде, пробирает до костей. Фраза оседает инеем на моих крошечных конечностях.

Нежеланный.

Мне нет и часа от роду, и в моем лексиконе еще не должно быть слова «стыд», но я чувствую его как давление в груди: маленькое, неотвратимое. Я не знаю, как стать менее заметным. Я не знаю, как иметь другое лицо.

Нянечки переглядываются. Старшая сестра — женщина, чьи седые волосы скручены в такой тугой пучок, что он кажется вырезанным из камня, — вежливо склоняет голову, но костяшки ее пальцев белеют.

— Это довольно суровое решение, миссис Поттер, — бормочет она, потому что вежливость в больнице — это броня. — Возможно, вам стоит...

— Я его не оставлю. — Голос Лили тонок, как бумага, но полон железа. Она не сломается. Не смягчится. — Я не... — Она замолкает, словно следующее слово нужно выкапывать из-под завалов застарелой боли. А затем, внезапно, будто желая сделать свой поступок необратимым, она резко указывает на дверь.

— Выполняйте. Отвезите его в приют. Немедленно.

Нянечка кладет меня в каталку-люльку. Холодный металл обжигает кожу, еще помнящую тепло утробы. Женщины катят меня к выходу, туда, где тени длиннее, а решения принимаются быстрыми, деловитыми жестами.

Последнее, что я вижу, прежде чем дверной проем обрамляет их, словно маленький отдельный мир, — это лицо Лили. Карта трещин: гнев, изнеможение, страх, скорбь, спрессованная так плотно, что можно задохнуться. Она похожа не на женщину, только что родившую двоих детей, а на ту, что видит, как разворачивается пророчество, и решает обрезать нить.

Одна из молодых нянечек, чей рот дрожит, выдавая сочувствие, решается спросить:

— Миссис Поттер, вы хотя бы дадите ему имя? Для записи...

Смех Лили — тонкая проволока.

— Имя? — переспрашивает она без тени веселья. — Он не мой. Он не имеет права на мое имя. Пусть те, кто признает его своим, и дают ему имя. А я не стану.

Вот это было самое мерзкое, что я услышал в тот день. Цитируя одного великого, хоть и заблудшего, белого волшебника: «Слова — наш самый неисчерпаемый источник магии». В буквальном смысле, получить имя — значит обрести силу, доказать свое существование. А меня этого лишили.

Быть безымянным — все равно что остаться в темноте без фонаря.

Нянечки обмениваются взглядами; некоторые лица застывают в профессиональной маске. Старшая сестра кланяется.

— Как пожелаете, миссис Поттер.

Она не выглядит победительницей. Она выглядит уставшей. Похоже, она знает, куда ведут такие приказы.

Меня вывозят. Коридор пахнет вареной картошкой, казенным бельем и застарелым горем. Шарканье ног. Лязг тележки. Сквозь щель в пеленках я наблюдаю, как мир, в который я только что попал, движется дальше без меня.

Дверь качается, и свет преломляется. Прежде чем она окончательно закроется, другая дверь в палату со скрипом распахивается, отчего мое спеленутое тельце подпрыгивает.

В проеме, очерченный бледным светом коридора, стоит мужчина. Волосы растрепаны, как бывает, когда весь день занят делами — или просто не спал. Круглые очки криво сидят на носу, и усталость в нем иного рода, чем у Лили: его усталость мягче, с оттенком облегчения или тихой радости.

Он влетает в комнату с таким восторгом, что даже не замечает, как меня вывозят через заднюю дверь.

Он смотрит на второго младенца, на дитя в руках Лили. Смотрит так, словно ждал этого очень долго.

— Лили, — говорит он, его голос низкий и хрипловатый. — Он прекрасен.

Взгляд Лили становится острее. На одно застывшее мгновение остаются только они вдвоем, две половины одного решения. Затем, словно отвечая на безмолвный зов, мужчина подходит и склоняется над каштановоголовым младенцем. Его улыбка кривовата — из тех, что прощают миру его ошибки, потому что он решил любить вопреки всему.

— Мы назовем его Гарри, — говорит он, и его голос, как бальзам, наполняет комнату чем-то теплым и человеческим. — Гарри Поттер.

Они произносят имя вместе, словно ритуал, закрепляющий что-то в бытии. Слоги повисают в воздухе — не громкие, не церемониальные, а маленькие и упрямые, как обещание.

Гарри Поттер.

Тележка, везущая меня, без всяких церемоний катится дальше по коридору. Дверь в палату тихо закрывается за парой — на мгновение их лица видны сквозь матовое стекло, как сцена на картине. Выражение Лили теперь нечитаемо, или, возможно, его могут прочесть лишь те, кто познал боль: в равных долях решимость и скорбь, которая не умрет никогда.

Рука медсестры придерживает люльку на повороте. Мимо проходят люди — пациенты, санитары, хромой волшебник, девушка, тихо плачущая за ширмой, — и я становлюсь еще одним анонимным свертком среди колес и приказов больницы.

Меня погрузят в экипаж, потом отвезут к воротам. К концу моего первого путешествия в этом странном новом мире я окажусь в новом странном месте — волшебном сиротском приюте, где останусь до одиннадцати лет, чтобы поступить в Хогвартс, или буду признан сквибом и выброшен в мир магглов...

Ох, как же я ошибался, предполагая такое.

Похоже, «справедливая и честная» Лили Поттер, урожденная Эванс, была так же жестока и извращена, как и ее сестра Петуния.

http://tl.rulate.ru/book/150721/8724108