Готовый перевод Trench bolt and Magic / Окопная болтовка и магия: Глава 105. Не хочу больше стараться...

Улыбка Сесилии не сходила с её лица, а её серо-голубые глаза пристально смотрели на Морина, словно пытаясь увидеть его насквозь.

— Фриц, ты раньше меня так не называл.

Её голос был по-прежнему мягким, но в нём чувствовалась такая близость, что смущение Морина тут же улетучилось.

Морин почувствовал, как у него загорелись щеки, и он не знал, что ответить.

Во-первых, он действительно чувствовал себя не в своей тарелке после возвращения с войны.

Когда на поясе не было пистолета, он чувствовал себя так же, как в прошлой жизни, когда не мог найти в кармане телефон.

Во-вторых, он понял, что, чёрт возьми, стесняется...

Хотя Сесилия была, несомненно, красива, но такое поведение было для него немного унизительным.

Это было похоже на то, как многие, кто в интернете строит из себя мачо, в реальной жизни, на косплей-фестивале, не знают, куда деть руки, фотографируясь с косплеером.

Он почесал затылок, чувствуя, как горят щеки, и, заикаясь, объяснил:

— Н-нет, просто... я немного растерялся.

— Тогда, как и раньше, называй меня сестрой, — голос Сесилии был мягким, но не допускал возражений. Она протянула руку и, как бы невзначай, поправила его слегка съехавший воротник.

От прикосновения её прохладных пальцев Морин замер. Лёгкий аромат ветивера, такой же, как в его воспоминаниях, окутал его.

— Да... сестра Сесилия, — тихо ответил Морин.

'Какой позор!'

Сесилия, глядя на его растерянность, улыбнулась ещё шире.

Она сменила тему и, слегка вздохнув, с упрёком сказала:

— Я же говорила генералу Макензену, что ты — последний в своём роду, и тебя нужно перевести на спокойную должность в тылу.

— А он, вместо того чтобы послушать, отправил тебя на передовую, да ещё и в Арагон...

— Я иногда сомневаюсь, были ли они с твоим дедом друзьями или врагами...

Услышав, как Сесилия начала жаловаться на генерала Макензена, Морин почувствовал, как напряжение спадает.

Он наконец-то нашёл тему для разговора.

— Сестра Сесилия, генерал... он ведь хотел меня закалить, и... — Морин сделал паузу и всё же решил заступиться за старого генерала. — ...война — это лучшая школа для солдата.

— Школа? Ценой жизни? — голос Сесилии стал строже. — Фриц, ты не представляешь, как я волновалась, когда узнала о боях в Севилье. Я каждый день молилась Богу, чтобы ты остался жив.

В её голосе звучал страх, и у Морина сжалось сердце.

Он чувствовал, что её забота была искренней, без всякой фальши.

Разговаривая о войне, Морин заметил, как его напряжение постепенно уходит.

Хотя он всё ещё не осмеливался смотреть прямо в её, казалось, всевидящие, глаза, но время от времени он всё же украдкой поглядывал на эту потрясающую красавицу.

Сегодня на ней было простое белое платье, но с изящными кружевами на воротнике и манжетах, которые выгодно подчёркивали её белую шею и запястья.

Медово-платиновые волосы были уложены в причёску, и несколько локонов, выбившись, ...а также кое-что ещё, — слегка покачивались в такт движению кареты.

Морин лихорадочно пытался вспомнить, как прежний он общался с этой знатной дамой.

Обрывки воспоминаний говорили, что их отношения были действительно похожи на близкие отношения брата и сестры.

Ничего предосудительного.

После того как он в детстве потерял родителей, Сесилия всегда заботилась о нём.

И даже, поскольку он полностью зависел от неё в финансовом плане, прежний Морин в её присутствии в основном льстил и угодничал... боясь, что, если он её рассердит, то останется без денег.

Подумав об этом, Морин с облегчением вздохнул.

'Хорошо, что это не какой-нибудь корейский фильм в стиле «Подруга мамы».'

'Если поддерживать такие, почти родственные, отношения, то ничего страшного не случится...'

Пока они разговаривали, карета проехала через Цвикау и, наконец, свернула на уединённую лесную дорогу.

По обе стороны дороги росли высокие дубы, и зимнее солнце, пробиваясь сквозь редкие ветви, бросало на землю пёстрые тени.

Ещё через четверть часа в поле зрения Морина появилось поместье.

Оно не было вычурным, без барочной роскоши.

Серые каменные стены были увиты увядшим плющом, и всё поместье дышало сдержанной, старинной атмосферой.

Карета, проехав через кованые железные ворота, медленно остановилась перед главным зданием.

Дверь открыл ждавший у входа слуга.

Морин первым вышел из кареты и, немного неуклюже, протянул руку, чтобы помочь Сесилии.

Сесилия, увидев его протянутую руку, сначала на мгновение замерла, а затем с улыбкой легко оперлась на неё.

Её рука была очень мягкой — это было единственное, что Морин успел почувствовать.

Сердце Морина предательски забилось быстрее. Когда она вышла, он тут же отдёрнул руку и, сделав вид, что ничего не произошло, поправил свою форму.

— Сегодня отдохни здесь, — сказала Сесилия, поднимаясь по ступенькам. — А завтра днём поедем на поезде в Дрезден...

Войдя в поместье, Морин увидел, что такое сдержанная роскошь.

Только у входа их встречала целая команда слуг: дворецкий, горничные, повар, конюх... каждый на своём месте, всё в идеальном порядке.

К ним подошла строгая на вид экономка, поклонилась Сесилии и приказала молодой горничной проводить Морина в его комнату.

— Господин Морин, прошу за мной, — молодая горничная слегка поклонилась. Её голос был едва слышен, казалось, она нервничала.

Морин кивнул и, следуя за ней, поднялся по винтовой лестнице, покрытой тёмно-красным ковром, в гостевую комнату на втором этаже.

Комната была большой, но обставлена просто, однако каждая вещь говорила об изысканности и вкусе.

В центре комнаты стояла огромная кровать с четырьмя столбиками. Тёмно-коричневый каркас был украшен сложной резьбой, а мягкое пуховое одеяло так и манило в него зарыться.

Это было гораздо удобнее, чем жёсткая доска на походной кровати.

Горничная вкратце объяснила, что где находится, например, что, потянув за верёвку у стены, можно вызвать слугу, и что в ванной уже готова горячая вода.

Сказав это, она поклонилась и, тихо прикрыв за собой дверь, ушла.

Весь день Морин не выходил из комнаты.

Он сначала обошёл её, затем подошёл к окну и, по привычке, начал осматривать окрестности, оценивая безопасность.

Это уже вошло у него в привычку.

Осмотревшись и убедившись, что поместье находится в уединённом месте, окружено высокой стеной и охраняется, и что в ближайшее время ему ничего не угрожает, он наконец-то расслабился.

Он сел на мягкий диван, собираясь немного вздремнуть.

Но, закрыв глаза, он тут же увидел кровавые картины войны.

Выстрелы, взрывы, крики солдат... всё это, казалось, до сих пор звучало у него в ушах.

Он резко открыл глаза и тяжело вздохнул.

'Неужели у меня действительно ПТСР...'

Похоже, возвращение к нормальной жизни после войны потребует времени.

Морин больше не стал заставлять себя отдыхать, а начал ходить по комнате, размышляя о том, что его ждёт.

Лишь к вечеру горничная постучала в дверь и сообщила, что можно спускаться к ужину.

В столовой на длинном столе уже было много еды.

Разные сорта хлеба, холодное мясо и колбасы, несколько видов сыра и овощные салаты.

Сесилия, переодевшись в домашнее тёмно-синее платье, уже сидела во главе стола и ждала его.

Морин сел напротив неё.

Горничная, подойдя с серебряным подносом, поставила перед Морином маленькую баночку с прозрачной икрой и несколько ломтиков розового копчёного лосося.

— Ешь, Фриц, — с улыбкой сказала Сесилия. — Посмотри, как ты похудел в армии.

Морин смотрел на еду, но не решался притронуться.

За этот месяц в Арагоне он привык к сухому чёрному хлебу с густым супом.

Иногда, если удавалось поесть горячей картошки с тушёной говядиной, это уже считалось праздником.

А икру и копчёный лосось он не видел уже очень давно.

— Почему не ешь? — с любопытством спросила Сесилия, видя, что он не притрагивается к еде. — Ты же раньше это очень любил... Каждый раз, когда приезжал, съедал целую кучу...

— А-ха-ха, — Морин рассмеялся и, как бы невзначай, объяснил: — В армии ел очень просто, а тут вдруг столько всего вкусного, я даже... растерялся.

Он говорил правду.

Этот огромный контраст казался ему нереальным.

— Правда? — в глазах Сесилии промелькнула жалость. — Похоже, тебе на фронте пришлось нелегко.

Она больше не расспрашивала, а лишь мягко сказала:

— Ну, тогда не торопись, начни с хлеба и салата...

— Хорошо.

Морин взял нож и вилку и, немного неуклюже, отрезал кусочек копчёного лосося и положил в рот.

Солёный, нежный вкус, таявший во рту, вызвал у него ощущение, будто он попал в другой мир.

Во время ужина Морин заметил одну вещь, которая отличалась от его стереотипов.

В его прошлом мире главным приёмом пищи считался ужин.

Но в Саксонской империи, или, вернее, в аристократических кругах Европы, самой важной трапезой был обед.

Обед был не только обильным и сложным с точки зрения этикета, но и требовал смены одежды.

Обед, длившийся два-три часа, был обычным делом и служил основным поводом для общения и семейных встреч.

Причина была проста.

Основные трудящиеся, такие как крестьяне и рабочие, днём много работали, и их обед был простым и быстрым, чтобы как можно скорее восстановить силы и вернуться к работе.

А аристократам не нужно было заниматься физическим трудом, и у них было много свободного времени.

Длинный, многочасовой обед с несколькими блюдами был своего рода демонстрацией статуса и досуга, символом классового различия...

А ужин был гораздо проще и состоял в основном из холодных закусок и лёгких блюд.

Ужин прошёл в тихой и элегантной атмосфере.

После ужина Морин и Сесилия ещё немного поболтали у камина.

Говорили в основном о его учёбе в училище и о войне, а также о некоторых незначительных новостях в стране.

Морин старался играть роль «прежнего себя», рассказывая истории, которые он выуживал из своей памяти.

А Сесилия тихо слушала, не сводя с него своих серо-голубых глаз.

Они проговорили почти до девяти вечера. Морин, почувствовав усталость, попрощался и ушёл в свою комнату.

Несколько дней в поезде отняли много сил, а напряжение, которое он испытывал на войне, до сих пор не отпускало.

Вернувшись в комнату, он снова принял горячий душ и переоделся в шёлковую пижаму, которую приготовила горничная.

Когда он погрузился в эту, невероятно мягкую, кровать, его охватила невиданная ранее усталость.

Всё готово, еда на столе...

Не нужно думать о следующем бое, не нужно бояться случайной пули.

Эта, почти разлагающая, праздность навела Морина на мысль:

'Может, так и остаться, жить припеваючи и ничего не делать? Это ведь тоже неплохо?'

Он перевернулся на другой бок и тут же крепко заснул.

Ночь прошла спокойно.

На следующее утро, едва рассвело...

Морин резко проснулся и, вскочив, сел на кровати.

Его правая рука инстинктивно потянулась к правому боку кровати, где обычно лежал его пистолет.

— Клаус! — по привычке крикнул он. — Почему ещё не было сигнала подъёма?

Крикнув, он замер.

Перед ним была не знакомая военная палатка и не «немецкое» лицо Клауса.

А резные столбики кровати и полупрозрачный полог.

В воздухе витал лёгкий аромат благовоний, а не запах пота и пороха.

Морин огляделся и, лишь через несколько секунд, окончательно понял.

Он сейчас не на войне в Арагоне, а в поместье в Цвикау.

Он усмехнулся и, подняв руку, посмотрел на часы на тумбочке.

Было чуть больше шести.

В армии в это время уже давно прозвучал бы сигнал подъёма.

И взводы, под командованием своих командиров, уже вышли бы на утреннюю зарядку.

Он снова лёг в кровать, пытаясь заснуть.

Но, как ни ворочался, сон не шёл, а в голове становилось всё яснее.

Армейский режим, как клеймо, глубоко врезался в его жизнь...

Поняв, что заснуть не удастся, Морин сдался.

Он встал, оделся в ту же офицерскую форму, что и вчера.

Устав саксонской армии разрешал носить повседневную форму во время отпуска. Это было не только удобно, но и считалось проявлением воинской чести.

Когда Морин открыл дверь и спустился по лестнице, несколько горничных, убиравших в холле, с удивлением прекратили свою работу.

Они, очевидно, не ожидали, что этот господин проснётся так рано.

http://tl.rulate.ru/book/146469/8714713