Готовый перевод A scholars travels with a Witcher / Путешествие учёного с ведьмаком: Глава 28

(Примечание автора: любые ошибки, касающиеся медицины или конной амуниции, являются исключительно моими и ничьими иными. Однако я благодарю свою знакомую медсестру, которая поведала мне несколько историй о том, что порой происходит у смертного одра, — спасибо ей.)

— Что всё это значит, Фредди?

— Я не знаю, Сэм. Правда, не знаю.

Сэм мерил шагами комнату, а я сидел, обхватив голову руками. Голова слегка кружилась, а мне когда-то говорили, что если сесть и опустить её между колен, то это помогает.

Кабинет Эммы был невелик, но Сэм использовал для своих метаний всё его пространство. Он сжимал эфес меча так, что побелели костяшки пальцев, и, по правде говоря, я его не винил. У меня у самого голова шла кругом, и казалось, будто мой голос доносится как из туннеля, а всё вокруг — одновременно и очень далёкое, и пугающе близкое.

Вам когда-нибудь доводилось стоять рядом с огненным шаром в момент взрыва? Мне тоже, но, полагаю, ощущения очень схожие. В ушах звенело, а голоса людей звучали глухо и неестественно, словно они говорили через плотную ткань или их слова отдавались эхом от тонкого листа металла.

А может, и то и другое сразу.

Меня мутило.

Керрасс показал мне в конюшне то, что хотел, и я почувствовал, как рассудок начинает меня покидать. Керрасс взял дело в свои руки; мы собрали всё необходимое и понесли в замок. Он отвлекал стражников у ворот болтовнёй, но к нему уже успели привыкнуть, и он мог проскользнуть почти куда угодно, отделываясь шуткой, взмахом руки и обещанием сыграть в кости попозже.

Мы застали сестру за бумагами. Увидев моё бледное лицо и суровое выражение Керрасса, она выпроводила свою помощницу-служанку и сгребла письма со стола в угол, чтобы мы могли положить нашу ношу.

Каждого из нас отправили за кем-то. Я довольно быстро нашёл Сэма — мы разминулись с ним по пути в крепость, — Керрасс пошёл за матерью, а Эмма — за Марком, на том основании, что она в последнее время злила его меньше всех. Её логика не казалась мне безупречной, но в тот момент я, кажется, и сам не смог бы выдержать встречу со стражей у его дверей.

Голова шла кругом, и теперь, когда я остановился и сел, всё это грозило навалиться разом.

— Клянусь Священным Пламенем, что хранит нас, что происходит? — требовательно спросил Сэм, наливая себе из тайных запасов скеллигского виски Эммы.

— Я не знаю, Сэм.

Осушив щедрую порцию одним глотком, он снова принялся расхаживать по комнате, даже не подав виду, что услышал меня.

Очень осторожно и медленно, размеренным и взвешенным движением, в кабинет вернулась Эмма. Должно быть, она прочла вопрос на моём лице, потому что лишь покачала головой. Похоже, брат Марк сегодня решил избавить нас от своего ханжества. Возможно, так было лучше для всех.

Она опустилась на стул, и я — не впервые с тех пор, как вернулся домой — подумал, как сильно она постарела. Она выглядела очень усталой, принимая стакан, который протянул ей Сэм. При этом она смотрела невидящим взглядом куда-то вдаль, будто видела нечто ужасное.

Следом вернулся Керрасс. Он принёс с собой ещё один стул, так как в и без того тесном кабинете на всех не хватало места.

— Можно мне того же? — кивнул он на графин с виски.

Сэм налил, пока Керрасс осторожно усаживался.

— Полагаю, мать тоже не спустится? — спросил Сэм, передавая ему стакан.

— Нет. Не желая показаться неделикатным, скажу, что, по её словам, она опасается, как бы всё не достигло критической точки, если она сейчас отойдёт от постели вашего отца. Она также сказала, что Эмма может говорить от лица семьи.

— Она права насчёт отца?

— Нет, — Керрасс слегка потянулся. — Судя по ране, я бы дал ему ещё по меньшей мере день, но я не эксперт. Собственно, именно слова экспертов и подвели меня к сути.

Он с удовольствием пригубил крепкий напиток.

— Да, наконец-то. В чём суть и к чему вся эта таинственность? — потребовал ответа Сэм.

Я взглянул на Эмму, но она молчала.

— Что здесь происходит? — не унимался Сэм. — Что всё это значит? — он указал на стол и то, что на нём лежало.

На столе лежала пара подков, несколько гвоздей, седло и полный комплект конской сбруи.

Керрасс перевёл дух и осторожно отставил стакан в сторону. Я заметил, что он почти не пил.

— Это значит, что вашего отца убили. Или убивают, в зависимости от точки зрения. Есть пара вещей, которые я хочу проверить, и мне понадобится разрешение, чтобы его осмотрел один мой друг, для полной уверенности. Но в своём выводе я почти не сомневаюсь.

— Вас наняли, — начал Сэм, запинаясь, — простите за это слово и простите, если мои слова прозвучат снисходительно, будто я обращаюсь со слугой или торговцем, но я сейчас немного не в себе. Вас наняли, чтобы раскрыть одну тайну. А не создавать новую.

— Я не создавал тайну, я её нашёл. И полагаю, она является частью тайны смерти вашего брата.

— Почему? — Эмма впервые взглянула на Керрасса. Я видел такие лица прежде — у мертвецов. У людей, для которых всё в жизни уже случилось, и смерть — лишь последнее оскорбление. — Почему вы считаете, что моего отца убили?

Я заметил, как Керрасс кивнул. Едва заметное движение, я даже не был уверен, что разглядел его, но, оглядываясь назад, я уверен в том, что видел. Думаю, он что-то подтверждал для себя, словно жизнь возвращалась в привычное русло.

— Фреддерик уже видел эти вещи, так что я не буду передавать их по кругу. Начну с седла.

Он перевернул седло и положил на пол, чтобы мы все могли его рассмотреть.

— Если вы посмотрите сюда и сюда, — указал он, — то увидите в седле маленькие отверстия, куда что-то вставили. Я вскрыл одно и обнаружил внутри небольшой клинок. Со временем он протёр бы седло и впился бы коню в спину, причиняя боль и неудобство.

Мы все сделали вид, что изучаем седло.

— Сир Сэмюэль, вы рыцарь и разбираетесь в лошадях, — продолжил Керрасс. — Охотничий конь вашего отца, как бы он отреагировал, если бы его подковали вот такой подковой? — Керрасс бросил одну из подков моему брату, и тот машинально поймал её. Он повертел её в руках.

Керрасс также протянул ему гвоздь.

— Конюх по моей просьбе вытащил этот гвоздь из копыта с этой подковой.

На лице Сэма отразился нарастающий ужас.

— Неудивительно, — выдохнул он. — Это многое объясняет. — Он продел гвоздь сквозь отверстие в подкове. — Бедное животное.

Эмма удивлённо нахмурилась, и Сэм это заметил.

— Подкова кривая, не по размеру, и гвоздь входит под углом. Со временем лошадь бы окончательно и бесповоротно охромела. — Он снова повернулся к Керрассу. — Этот конь хромал и вёл себя странно с самого моего возвращения. Мы решили, что он тоскует по отцу или что-то в этом роде, лошади так иногда делают. Это не было явной хромотой, мы не могли точно определить причину. Подковывал его наш кузнец, который куёт всех наших лошадей. Его работа безупречна, так что мы и не подумали проверить.

— Вы бы и не стали, как и ваш отец, который, вероятно, сказал бы что-то вроде: «Она сегодня что-то не в духе». Или нечто похожее. Пока что всё это доказывает лишь то, что кто-то вмешивался в амуницию коня вашего отца. Но не это его убило. Убило его вот что.

Керрасс достал обрывок поводьев.

— Поводья лопнули.

Сэм замер с открытым ртом.

— Но поводья не рвутся.

— Вот именно, — сказал Керрасс. Я видел в его глазах удовольствие — он оказывался прав. — Окружающие, вероятно, ничего не заметили, слишком занятые вашим тяжело раненным отцом. Но… — он поднял кожу, чтобы мы все могли видеть. — Вот обрывки. Заметьте, как они растянулись, прежде чем лопнуть? Но обратите внимание и на это изменение цвета здесь и здесь. А теперь посмотрите на концы обрывка.

Я видел этот момент с другой стороны. Момент, когда люди, с которыми ты говоришь, осознают то, что ты им говоришь.

— Видите, как кожа была частично надрезана ножом, оставившим этот аккуратный, ровный и блестящий срез?

Мы все кивнули.

— А остальная часть оборвалась сама, из-за чего ваш отец и слетел с коня.

— Но отец бы проверил. Папа не был глупцом. Помните, сколько раз он читал нам лекции о том, что нужно проверять собственное снаряжение? — спросил Сэм у меня и Эммы. — Он бы проверил.

— Если только не спешил, — вставила Эмма. — Или был чем-то разгневан. — Она уронила голову на руки и говорила, глядя в пол. — А он был очень зол в то утро. Я собиралась всё проверить, когда он вернётся. Чёрт!

— Иногда только посторонний может заметить то, чего не видят другие, — мягко добавил Керрасс. — Если хотите, я могу всё это продемонстрировать. Изменение цвета вызвано кислотой, которая ослабила и высушила кожу, облегчив разрыв, а нож дал ему начало. Убийце оставалось лишь убедиться, что ваш отец будет достаточно взвинчен, чтобы не проверить своё снаряжение. Он часто злился в последнее время? — спросил он Эмму.

— Да, часто. Он не хотел говорить, в чём дело, что для него не редкость, но он был зол. Очень.

Керрасс кивнул.

— Значит, его провоцировали постоянно. Убийце оставалось лишь выжидать, пока ваш отец не попадёт в несчастный случай, поддерживая при этом его гнев.

— А что, если бы рана зажила или ему стало лучше? — спросил Сэм.

— Вот эту часть мне и нужно проверить, но я почти уверен, что прав. Вашего отца отравили уже после падения.

Мы все зашевелились на своих местах.

— Отравили? — воскликнула Эмма.

— Невозможно, — выкрикнул Сэм.

Керрасс примирительно поднял руки.

— Как я уже сказал, я не уверен. Но подумайте… Падение с лошади, даже серьёзное, крайне редко приводит к мгновенной смерти. Вы, вероятно, можете вспомнить многих, кто падал, включая вас самих, но случаи гибели настолько редки, что врезаются в память. Особенно когда речь идёт о всаднике с опытом и мастерством вашего отца.

Мы кивнули.

— Пойдём дальше. Вот это, — он указал на седло и сбрую, — свидетельство холодного, расчётливого ума. Это потребовало планирования и исполнения. Так что убийца вашего отца учёл бы и это и не оставил бы на волю случая такую вещь, как тяжесть падения. Я думаю, его отравили. Думаю, рана вашего отца была серьёзной, но не смертельной, пока кто-то не ввёл яд. Более того, я считаю, что это был яд медленного действия, симптомы которого напоминали бы раневую инфекцию, чтобы никто не искал иную причину.

— Вы можете это доказать? — спросил Сэм.

— Я — нет, но человек, который может, живёт в Оксенфурте. Я уже отправил сообщение, чтобы она прибыла сюда как можно скорее.

— Кто это? — спросила Эмма.

— Шани, армейский медик с университетским образованием. Милая девушка, она вам понравится. Хотя называть её девушкой уже почти оскорбление — ей, должно быть, лет двадцать пять, а то и к тридцати. Вы могли о ней не слышать, потому что у неё есть такая глупость, как «чувство долга», а это значит, что она записалась в реданскую армию и служила во время Чуда под Бренной. К несчастью для неё, она ещё и «простолюдинка», к тому же женщина, а значит, продвижению по службе ей не особо способствуют. И всё же она поступила в университет благодаря своим заслугам и настолько хороша, что Редания регулярно посылает за ней, когда у них возникает медицинская проблема, требующая решения. Чтобы вы понимали, что это за человек: она была одной из немногих, кто отправился в Темерию, когда в Вызиме разразилась чума.

Эмма кивнула.

— Значит, она не станет плести интриги, что было бы проблемой с любым другим лекарем, к которому мы обращались.

— Которые, к тому же, могут оказаться под подозрением, — добавил я. — Особенно те, кого вызвали в первую очередь.

На лице Эммы отразился ужас, но потом она с грустью кивнула.

— Полагаю, ты прав. Когда она прибудет?

— Я отправил сообщение рано утром, так что она может быть здесь к вечеру или завтра с утра.

— У меня есть ещё вопрос, — начал Сэм. — Почему ты вообще подумал об яде?

— Именно потому, что ваш отец так долго оставался в живых. Физическая сила и упрямство, о котором говорит Фредерик, помогут перенести травму лишь на какое-то время, но ваш отец чахнет уже несколько недель. Слишком долго для естественного течения болезни.

Сэм кивком показал, что принимает этот довод.

— Как ты всё это выяснил? — спросила Эмма. — Ты первый человек в замке, кто хотя бы смутно заподозрил убийство.

Керрасс вздохнул.

— Это хороший вопрос, и я непременно на него отвечу, но сначала нужно кое-что сделать, и для этого мне понадобятся сэр Сэмюэл и Фредди, а также отряд вашей стражи. Не думаю, что им потребуется тяжёлое вооружение.

Сэм, Эмма и я переглянулись.

— Зачем?

— Из-за бывшего конюшего. Он, должно быть, что-то знал и сбежал почти сразу после несчастного случая.

Лицо Сэма просветлело, и он вышел.

— Кроме того, миледи, теперь мне жизненно необходимо увидеть расписание вашего отца и его завещание, чтобы мы могли сузить круг тех, кто мог желать ему смерти. Я прекрасно понимаю, что для этого вам потребуется посоветоваться с людьми, и не хотел бы заниматься этим без вашего счетовода, — при этих словах его губы снова дрогнули, — и юриста или нотариуса вашего отца. Я смогу ответить на остальные ваши вопросы позже, поскольку подозреваю, что эти достопочтенные господа окажутся не столь… расторопны, как медик.

— Я понимаю. Я немедленно отправлю сообщения. — Она смахнула со стола оставшиеся кожаные ремешки, словно те были заразны, и придвинула к себе лист бумаги, перо и чернила.

Мы с Керрассом вышли, но в коридоре я остановил его.

— Как ты всё это выяснил?

Керрасс пожал плечами, и на мгновение он снова стал моим другом.

— Я просто искал, — ответил он и зашагал прочь.

Взрыв деятельности был одновременно волнующим и опьяняющим. Я почти бегом бросился в свою комнату за доспехами и снаряжением и спустился во двор с осёдланной и готовой лошадью задолго до назначенного времени. Потом я сгорал от нетерпения, едва сдерживаясь, чтобы не начать подгонять всех криками, хотя и знал, что быстрее они не смогут. Правильное надевание кольчуги — дело долгое и кропотливое, если не хочешь, чтобы в кольца случайно не защемило что-нибудь ценное.

Нас сопровождали пятеро воинов и знаменосец, чтобы всякий, кто нас увидит, понял, что мы — официальные представители баронства. Керрасс совершенно справедливо опасался, что люди, с которыми мы хотели поговорить, могут попросту разбежаться, и эта опасность была более чем реальной.

В конце концов мы собрались и выехали из замка, направляясь на юг.

Сэм был недоволен.

— Почему на юг? — потребовал он ответа примерно через полчаса пути.

— А почему бы и нет? — парировал я.

— Не придирайся, — огрызнулся он.

Я вздохнул.

— Со временем к этому привыкаешь.

— К чему — привыкаешь?

— К тому, что направление кажется случайным.

— Это всё прекрасно, но почему мы едем на юг? Семья Байарби на севере, неужели он не отправился бы туда, прежде чем искать помощи?

— Именно поэтому он и не пошёл в том направлении, — пробормотал Керрасс.

— Что? — Сэм покраснел. — Ты называешь меня…

— Сэм, — я поднял руку, призывая его успокоиться. — Не принимай так близко к сердцу. Говорю же, со временем привыкнешь.

Сэм перевёл дух.

— Я не хочу к этому привыкать, Фредди. Я хочу знать, что происходит.

— Все мы хотим.

— Так почему мы едем на юг?

Я вздохнул и взглянул на спину Керрасса. Он, казалось, не обращал внимания ни на наш разговор, ни на вооружённых людей позади. Его взгляд блуждал по сторонам, время от времени он запрокидывал голову, закрывал глаза и глубоко вдыхал летний воздух, после чего ехал дальше.

— Я не знаю, Сэм. Но он прав. — Я кивнул в сторону Керрасса. — Байарби (так звали нашего конюшего; моя семья порой попадает в ловушку дворянских привилегий и знает людей лишь по их должности, а не по имени. Странно, ведь ничто не выводило отца из себя так, как приветствие: «А, вот и вы, Култхард». От этого он становился… каким-то… нерациональным) никогда не отличался книжной учёностью, но, давай признаем, он был поумнее Фрогги и кухарки вместе взятых.

— И что?

— А то, где бы кто угодно стал искать его с женой?

— Ох, — некоторое время мы ехали в молчании. — Теперь я чувствую себя полным дураком, — признался Сэм.

— Не стоит, иначе ты всегда будешь так себя чувствовать. Мне потребовалось много времени, чтобы отвыкнуть.

— О чём ты?

— Как бы нам обоим ни хотелось думать иначе, наши мыслительные привычки укоренились слишком глубоко. Я мыслю как учёный и дворянин. Ты — как рыцарь, или солдат, и дворянин. — Я усмехнулся внезапной мысли. — Смотри, я уже читаю тебе нотации.

Из уст Сэма вырвался короткий смешок.

— А у тебя есть такая привычка.

— Хотя я изо всех сил стараюсь этого не делать. Так или иначе, Керрасс — один из величайших охотников на континенте. Он может думать как тот, кого выслеживает. Это трюк, очень сложный, у меня от одной мысли о нём голова болит, но это особый способ мышления. Другое дело — ведьмачьи мутации, благодаря которым он, возможно, до сих пор чует след старины Байарби.

— Всё это хорошие теории, — вставил Керрасс, который, очевидно, всё слышал. — Но в конечном счёте он сказал кухарке, которую, кстати, зовут Агата, что на юге есть работа для опытного коневода и что он направится именно туда. А теперь, если вы не против, я бы предпочёл немного тишины, чтобы сосредоточиться.

Мы с Сэмом хихикнули, как школьники, после чего придали лицам подобающе суровое выражение.

К несчастью, мы довольно скоро нашли то, что искали.

Байарби успел отойти от замка ровно настолько, чтобы скрыться из виду, и разбил лагерь в стороне от дороги, среди деревьев. Керрасс заметил его первым — его голова дёрнулась вверх за долю секунды до того, как его конь, а следом и мой, начал протестовать. Он глубоко втянул носом воздух, поворачивая голову из стороны в сторону, а затем слегка сник.

— Проклятье, — пробормотал он.

— О нет, — простонал я. Я спешился и привязал лошадь к ближайшему дереву.

Лагерь был довольно большим для двоих. Они ночевали под открытым небом, поэтому шатром служил кусок промасленной кожи, натянутый на верёвку между двумя деревьями. В центре виднелось небольшое кострище, обложенное крупными поленьями, над ним — тренога с металлическим котелком. Было видно, что огонь кто-то наспех забросал землёй.

Байарби лежал на краю лагеря, рядом с одной его рукой — увесистая дубина, в другой — нож; ни на том, ни на другом не было крови. Когда Керрасс закончил осмотр, он велел мне обследовать тело, и я быстро обнаружил колотую рану в груди — его пронзили насквозь. Это его практически убило, но затем убийца перерезал ему горло, видимо, для верности.

Жену Байарби мы нашли поодаль. Очевидно, она бежала, споткнулась о подол платья, попятилась и была довольно неуклюже убита несколькими ударами в грудь.

Я как можно мягче закрыл им глаза.

Вернувшись к основной группе, я едва узнал Сэма. Его лицо казалось… странным. Он определённо выглядел разгневанным, но также расстроенным, может, даже напуганным. Казалось, он разрывается между рыданиями и яростным рыком.

Он заметил мой взгляд и отвернулся.

— Что-нибудь необычное? — спросил Керрасс, подойдя ко мне.

— Не особо, — сказал я и рассказал о колотых ранах и перерезанном горле.

— Ты уверен, что она упала? — спросил Керрасс.

— О да, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Твои уроки начинают приносить плоды. На земле есть следы волочения, а её юбки все в грязи, листьях и веточках. Я даже нашёл клочок её платья на одном из корней. Я бы даже рискнул предположить, что она могла бы сбежать, если бы не споткнулась.

Брови Керрасса поползли вверх.

— Интересно.

— Не так ли? — попытался я выудить из него что-нибудь ещё. — Это говорит тебе о чём-то?

— Возможно. Ты не обидишься, если я проверю твои находки?

— Нет. Животные уже добрались до них, так что… — я запнулся, и Керрасс сжал моё плечо, прежде чем направиться к телу женщины.

Обратный путь в замок с двумя телами был медленным. Сэм хотел сжечь их, чтобы предать последнему благословению пламени. Но Керрасс настоял на своём, сказав, что ему необходимо осмотреть тела.

Многие из воинов открыто плакали — все они давно знали Байарби, некоторые — с самого детства, когда бегали под ногами на кухне.

Я был одним из них и ехал в молчании, погружённый в мысли, которые уже не могу вспомнить.

Нет, это ложь.

Я думал об Ариадне и гадал, поймёт ли она, что я чувствую. Мысль о том, что отец никогда с ней не познакомится, и о том, что замок моего детства, при всех его недостатках и проблемах, на протяжении многих лет был свидетелем смеха и радости, а теперь он изменился — безвозвратно. Я поймал себя на том, что с нетерпением ждал, как поведу её на конную прогулку по загону Байарби или официально представлю отцу. Внезапно я понял, что предвкушал, как буду наблюдать за её триумфом над Эдмундом при их первой встрече.

Постоянная тревога последних дней долгое время сдерживала моё горе, и теперь медленно, очень медленно я чувствовал, как оно начинает оседать в глубине моего сознания, и моё сердце начала точить боль. Боль не о тех, кого я потерял, а о пустоте, что останется после них. О событиях, которые больше не произойдут. Мечты и фантазии, что некогда казались далёкими, теперь уже точно никогда не сбудутся, и всё, что, как мне казалось, я должен был сделать, теперь останется несделанным.

Я не ходил в любимчиках у Бьярби. Слишком уж я был неуклюжим, нескладным и нетерпеливым, чтобы стать хорошим наездником. Как и положено, я научился ездить верхом и ухаживать за конём, но это занятие меня не увлекало так, как Эмму, которая до сих пор обожает верховую езду, или Сэма, ставшего тем самым мастером рыцарских турниров, для которого Бьярби давно мечтал вышколить скакуна. Так что я с ним почти не общался и уж точно не мог назвать его своим другом. Но мне нравилось, как он обращался с лошадьми и как, будучи полновластным хозяином в своих владениях, всё равно оглядывался, не смотрит ли кто, прежде чем угостить коня мятным леденцом или яблоком.

Наша маленькая процессия, въехавшая в замок на закате, представляла собой жалкое зрелище, и я ничуть не возражал, когда Сэм взял на себя заботу о двух крытых носилках и увёл их прочь. Вместо этого я занялся своим конём, а заодно и конём Керрасса, который куда-то умчался — очевидно, у него были дела и места, куда нужно было спешить. В этом незамысловатом занятии я нашёл утешение, и мне показалось, что это достойная дань уважения покойному — провести время за простой работой в окружении тех созданий, о которых он заботился всю свою жизнь.

Лишь потом, убирая щётки и скребки, я заметил в «гостевой» части конюшни ещё пару лошадей.

Я медленно поднимался к замку, пытаясь разобраться в своих чувствах. У меня было время переодеться и привести себя в порядок перед ужином, и, казалось, мы все негласно сговорились не говорить в тот вечер ни о покойном, ни о том, что наверху ещё один чужой лекарь осматривает нашего отца, пытаясь найти признаки того, что его угасание — не просто последствие нелепой случайности.

Было странно мирно; тишину нарушали лишь просьбы передать соль или вино. Мы решили, что сегодня вечером нам только принесут еду, а остальным слугам дадут выходной для их собственных ритуалов скорби. Не помню, чтобы об этом кто-то говорил вслух, но я помню, как… не обратил на это внимания, а когда осознал, что происходит, подумал, что так и должно быть.

Обычно мы следовали старому обычаю: после ужина дамы удалялись в гостиную, а через подобающий промежуток времени за ними следовали господа. Делалось это, по-видимому, для того, чтобы мужчины могли обсудить дела, пока женщин отсылали говорить о том, о чём там говорят женщины, когда мужчин нет рядом. Помню, как меня впервые пригласили присоединиться к господам, и я возомнил себя таким взрослым, но также помню, как задыхался от крепкого табака и с трудом осиливал бренди. С тех пор я пришёл к выводу, что мужчины удаляются отдельно лишь для того, чтобы женщины не морщили нос, пока мы потихоньку надираемся, а сами тем временем могли бы спокойно исправить все проблемы, которые мы наворотили за день без их участия.

В тихие минуты я задавался вопросом, кто первым завёл этот обычай, и не была ли это женщина, а не мужчина.

Есть над чем подумать.

Но в тот вечер мы все вместе удалились в гостиную и сидели в молчании. Матушки не было — как видно, она захотела присутствовать при осмотре.

Остальные просто сидели. Мы с Сэмом — на диване; Керрасс вытянул ноги и уставился на огонь. Он выглядел таким расслабленным и умиротворённым, что на мгновение я его возненавидел. Эмма сидела со своей служанкой, этой до нелепого красивой женщиной, и они вдвоём тихо играли в какую-то разновидность гвинта, хотя, казалось, по каким-то своим, неведомым мне правилам.

— Марк спустится? — внезапно спросил Сэм.

Это прозвучало как толчок, вырвав всех нас из задумчивого оцепенения. Моя неприязнь переключилась с Керрасса на Сэма.

Нарушать тишину казалось кощунством.

Эмма подняла голову, и я наконец увидел, что она плакала. Она покачала головой и снова уставилась в свои карты. Её служанка с тревогой взглянула на неё.

Раньше её присутствие не казалось странным, но в тот миг показалось, и тут же эта странность объяснилась тревогой на её лице. Она присматривала за моей сестрой.

Как всё благопристойно.

Я хмыкнул, и служанка метнула на меня гневный взгляд.

Тишина вернулась и вновь окутала нас своим одеялом.

Не знаю, часто ли я говорил об этом, но такие моменты перед действием, когда ждёшь, что произойдёт дальше, скорее выматывают, чем пугают. Нервная энергия растекается по телу, руки и ноги подёргиваются в стремлении двигаться, делать хоть что-нибудь, что могло бы принести пользу.

Но в этот раз было… всё иначе. Я не хотел ничего делать. Не хотел думать, не хотел шевелиться. Напротив, я чувствовал, что этот миг спокоен и что спокойствия больше может не быть. Что мы будем оглядываться на это мгновение и желать вернуться сюда, пока ещё ничего не случилось.

Керрасс отреагировал первым, разумеется. С его обострённым слухом он должен был услышать её шаги на лестнице. Он выпрямился, стряхнув с себя сонливость, охватившую, казалось, всех нас, и посмотрел на дверь за секунду или две до того, как она отворилась и впустила крошечную рыжеволосую лекарку.

Шани. Что я могу сказать о Шани, чего вы ещё не знаете?

Хорошо, начнём вот с чего. Любой, кто знает её только по «Балладам» барда, рискует получить неполную картину. Вернее, рискует ухватить лишь малую её часть, причём, с её точки зрения, не самую важную.

Шани, возможно, самый сложный, зрелый, целомудренный, искушённый, наивный, романтичный, циничный, умный и высоконравственный человек из всех, кого я знаю.

Да, я понимаю, что в этом предложении есть некоторые противоречия.

Шани из тех людей, кого в их отсутствие вспоминаешь совсем не такими, какие они есть на самом деле.

Шани довольно невысока. Я бы не осмелился измерять её с головы до пят, но она определённо ниже меня. Думаю, ей было суждено быть хрупкой и изящной, но, к несчастью (или к счастью, в зависимости от точки зрения), годы службы в реданской армии наградили её весьма заметной мускулатурой. Свои поразительно рыжие волосы она стрижёт коротко, утверждая, что так они не лезут в глаза, но я не уверен в правдивости этого объяснения, да и ни один из придуманных мною ответов меня не удовлетворил.

Следует также сказать, что я могу говорить о Шани с такими подробностями, потому что был студентом Оксенфуртского университета, а у неё как раз практика в Оксенфурте. А ещё это результат некоторых… изысканий с моей стороны, поскольку не стану отрицать, что был по уши влюблён в доктора Шани почти с первой нашей встречи.

Для всех, кто живёт и работает в университете, Шани была и дочерью, и сестрой, и матерью. Она невероятно умна, и я считаю чудовищной несправедливостью, что она так и не стала полноправным доктором университета.

Она… я видел, как Шани перепила двух краснолюдов. Но я также видел, как она краснела от довольно безобидной сальной шутки.

Она — сложная женщина.

Однажды я наблюдал, как она отшивала назойливого наёмника, пока тот не стал распускать руки так, как ей не понравилось. Её рука метнулась в трёх резких движениях, и вот он уже на полу, баюкает сломанную руку, а из раны на голове сочится кровь. Затем она присела рядом с ним, вправила ему руку, наложила шину, обработала рану на голове и чуть ли не на себе утащила его, чтобы «как следует осмотреть». И всё это она проделала без чьей-либо помощи. Никому из нас, там стоявших, и в голову не пришло, что ей эта помощь нужна.

Шани — одна из тех героинь, о которых не пишут в сагах. Из трудов барда вы знаете, что она служила на поле боя во время чуда под Бренной. Но вы можете не знать, что, когда в Темерии объявили чуму, она была одной из немногих — а под «немногими» я имею в виду горстку, — кто отправился прямо туда, где вспыхнула эпидемия.

Та самая чума, от которой большинство из нас, и я в том числе, в ужасе мочатся в штаны и лихорадочно проверяют подмышки на предмет чёрных бубонов, предвещающих её приход, стоит только чихнуть. Та самая чума, а Шани шла ей навстречу.

Мне нравится Шани. Теперь, когда я чувствую, что повзрослел и пошёл дальше (не говоря уже о внимании одного ужасающего вампира), я могу взглянуть на неё в ином свете.

Шани к тому же одинока. Одинокая, безнадёжно романтичная и циничная патриотка. Однажды какой-нибудь прекрасный рыцарь в сияющих доспехах ворвётся в её жизнь и унесёт с собой. Когда-то я надеялся, что им мог бы стать я. Теперь же я просто надеюсь, что этот человек скоро появится и заставит её улыбнуться.

И да, Шани, когда ты это прочтёшь, — я приду на твою свадьбу и буду смеяться над твоими забавными гримасами, когда ты напьёшься.

Может быть, даже станцую.

Но в ту ночь она была смертельно уставшей, бледной, с огромными кругами под глазами.

Она вошла в дверь, огляделась и очень осторожно подошла к шкафчику с напитками, где с той же осторожностью налила себе большой бокал бренди.

Отец пришёл бы в ярость, видя, как она залпом осушила его и поморщилась от вкуса. Затем она налила себе ещё.

Никто из нас не шелохнулся. Мы наблюдали за ней, словно она была топором, занесённым над нашими головами.

Только Керрасс встал.

Шани поднесла второй бокал к нашей компании и рухнула, а не села, в пухлое кресло, закрыв глаза.

После долгой паузы Керрасс кашлянул.

Она встрепенулась и снова стала доктором Шани.

— Да, — сказала она, протирая глаза. — Я не сплю, что? — Она сонно моргнула, глядя на Керрасса. — Ах, да. Точно. Определённо. Я уже посоветовала её светлости, чтобы фон Кольтхарды сменили семейного лекаря.

— Некомпетентность или нечто иное? — спросил Керрасс.

Шани сделала маленький глоток, раздумывая, а потом покачала головой.

— Нет, определённо некомпетентность. Или, что более вероятно, невежество и лень. Если вкратце — они просто не искали.

Керрасс кивнул.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, отчётливо понимая, что слышу лишь половину правды.

Шани вздрогнула, будто увидела меня впервые.

— Конечно, ты здесь. Как глупо было с моей стороны полагать, что тебя не будет. — Она вздохнула и с видимым усилием поборола желание откинуть голову на спинку кресла. — При травмах такого рода главная опасность в том, не проткнули ли что-нибудь обломки костей. Не только лёгкие, хотя это одна из основных причин смерти — кровь попадает в них и пациент захлёбывается, — но и печень, почки или любой другой из тех восхитительных мешков с ядом, что каждый из нас таскает в своём нутре.

Сэм выглядел озадаченным, и Шани это заметила.

— Вы бы поразились, сир рыцарь, сколько ядовитой дряни в воде, которую вы пьёте. Скажем так: не просто так мы добавляем в воду вино, прежде чем её пить.

Глаза Сэма округлились, когда Шани снова встала и плеснула себе в стакан воды. Впрочем, я заметил, что совсем немного.

— Именно это и случилось с бароном. Ваши лекари не слишком-то спешили лечить рану, растягивая плату за свои услуги, но при этом не было абсолютно никаких причин, по которым здоровый человек не смог бы пережить такое ранение без губительных последствий.

Она снова села и, кажется, совершенно непроизвольно ответила на невысказанные вопросы Эммы и Сэма. Ещё одна проблема Шани заключалась в том, что она была бы куда известнее, если бы преподавала в университете, а не моталась по всей стране по приказам вооружённых сил. С другой стороны, она хороший учитель и привыкла разговаривать с профанами. Если вам когда-нибудь доведётся услышать её речь в университете, пусть даже на семинаре, а не на лекции, — очень советую.

— Эти губительные последствия — чаще всего аллергическая реакция на травы в повязках, инородное тело вроде грязи, щепки или куска одежды, попавшее в открытую рану, если таковая имеется, или же то, что пациент, чёрт возьми, не делает, что ему говорят, и начинает бегать по всему дому, не успев оправиться. Также нельзя сбрасывать со счетов и врачебную некомпетентность.

Она вздохнула и на этот раз всё же откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза.

— Подобные проблемы вызывают то, что зовётся «инфекцией». Понять, что началось заражение, можно по тому, как раненая область чернеет или приобретает один из множества чудесных оттенков зелёного. Она опухает, дурно пахнет, а из любой открытой раны сочится гной — прозрачные или, что чаще, кремовые выделения, которые… в общем… скажем так, приятного мало.

Эмма с благодарностью кивнула. Как и Сэм, и, я заметил, служанка.

Интересно. Я-то думал, Сэм обо всём этом знает.

— В случае ранения именно эти вещи чаще всего и приводят к смерти, поскольку инфекция заставляет близлежащие органы отказывать или работать неправильно. Затем заражение переходит на сердце, мозг или что-нибудь столь же неприятное, и тогда тело просто вскидывает руки и сдаётся.

Шани внезапно подалась вперёд.

— Ваши хирурги и лекари знают об этом. Как только они это увидели, то назначили лечение для борьбы с инфекцией. И это было правильно. Чего они не сделали, так это не проверили, не было ли чего-то ещё, что вызывало симптомы заражения.

Тут она поднялась и принялась мерить шагами комнату.

— Существуют вещества, которые, попав в организм человека, могут ускорить развитие инфекции. Их можно вводить в разных дозах, чтобы ускорить заражение, замедлить его или даже уравновесить с другим лечением, чтобы казалось, будто пациент слишком долго находится в подвешенном состоянии. Ваши лекари не подумали их поискать. А я подумала. И обнаружила следы некоторых из этих химических реагентов.

По нам всем пробежала заметная дрожь.

— Вы можете что-нибудь сделать? — робко спросила Эмма.

Шани посмотрела ей прямо в глаза. Она не верила в то, что пилюлю нужно подслащивать.

— Нет. Завтрашний день он увидит, но не его закат. Лучшее, что я могу сделать, — это облегчить его страдания с помощью должного обезболивания. — Слово «должного» она слегка подчеркнула. — Кстати говоря, мне пора вернуться к пациенту.

Она поднялась, чтобы уйти, как раз в тот момент, когда на ноги вскочил Сэм.

— Почему мы должны верить вам на слово? Я знаю доктора Ганномака всю свою жизнь. Он помогал моей младшей сестре появиться на свет.

Я было открыл рот, чтобы защитить подругу, но она пригвоздила меня к креслу взглядом. Она ненавидела, когда её защищали.

— Скажите, сир Сэмюэль, верно?

Сэм кивнул.

— Вы знаете, что такое сукроза и ааква и для лечения чего они используются?

— Нет.

— Вот и доктор Ганномак не знает. Не сомневаюсь, лет десять назад доктор Ганномак был очень хорошим врачом, но медицинская наука развивается с поразительной скоростью. Я уже пять лет как дипломированный врач, а до этого проходила практику по хирургии, траволечению и травматологии. Я изучаю медицину около четырнадцати лет. И я до сих пор посещаю больше лекций, чем читаю сама, ведь каждый день открывают и испытывают что-то новое. Многое не приносит плодов, но некоторые попытки оказываются успешными и дают поразительные результаты, спасая жизни. Я продолжаю усердно трудиться, в то время как доктор Ганномак считает, что уже знает всё, что ему когда-либо понадобится.

Тут она словно сжалась, поникла.

— А пока я устала, и у меня нет сил вас переубеждать. Я сегодня встала на рассвете, чтобы помочь с одним случаем дизентерии в университете, а затем приехала сюда по просьбе друга, и путь был неблизким и нелёгким, да ещё и с лошадью на поводу, которая везла всё необходимое. Ваш брат знает меня и мою квалификацию, как и Керрасс, а я представила свои выводы вашей матери, которая ознакомилась с моим прогнозом и согласилась с ним. Предлагаю вам обсудить это с ними.

Она повернулась, чтобы уйти.

— А что такое сукроза и ааква? — спросил я. Я знал, что она хочет объяснить, и в награду получил улыбку, когда она обернулась.

— Кристаллизованный мёд в форме таблетки и вода. Это называется плацебо. Его дают людям, которые чувствуют себя больными, хотя с ними всё в порядке, и им становится лучше, но физически оно никак не действует. Никто не знает почему. Поди разберись.

Но улыбка её была усталой, когда она вышла за дверь.

Керрасс последовал за ней, и пару мгновений было слышно, как они разговаривают в коридоре, после чего он вернулся.

— Она хороша? — это был вопрос Сэма.

Керрасс поднял глаза.

— Что?

— Она компетентна? Мы можем ей доверять?

— О, да. Доктор Шани — одна из лучших, уверен, Фредерик со мной согласится.

— Пламя, — Сэм встал и налил себе крепкого спиртного. Уж что-что, а серьёзный урон фамильной коллекции алкоголя мы все наносили. — Не пойми меня неправильно, Фредди, но я и впрямь начинаю жалеть, что ты не оставил всё как есть.

— Чтобы убийца ушёл от ответа? — парировал я.

— Я всё ещё хочу знать, — быстро спросила Эмма, вклинившись прежде, чем спор разгорелся снова. Её служанка убирала карты, очевидно, сочтя эту затею безнадёжной.

— Знать что?

— Почему вы вообще начали искать? Почему вы подумали, что отца убили?

Керрасс улыбнулся — на мой взгляд, немного грустно.

— Боюсь, вы будете разочарованы. Люди обычно разочаровываются, когда им указываешь на подобные вещи. Это как фокус.

— Тем не менее я…

— Я и не пытался уклониться от ответа. — Керрасс вздохнул и потёр виски, прежде чем принять предложенный Сэмом напиток. — Боюсь, для меня было довольно очевидно, что всё это началось со смерти вашего отца. Не хочу говорить дурно о мёртвых, но ваш брат Эдмунд не был приятным человеком.

— Это ещё мягко сказано, — заметила Эмма. Сэм метнул на неё гневный взгляд.

— Так что вопрос уже не в том, «зачем кому-то его убивать?». Он становится другим: «Почему сейчас?» или «Почему этого не случилось раньше?».

Керрасс сделал большой глоток.

— Поговорив со всеми вами о событиях того дня, я не нашёл ничего из ряда вон выходящего: ни краж, ни пропажи припасов, которые нельзя было бы списать на обыденные дела. Даже из кухни не пропало ничего интереснее головки сыра.

— Вашего брата убили простым кухонным ножом. Кухонные ножи постоянно пропадают. Ваш повар настаивает на том, чтобы под рукой всегда были чистые и остро наточенные клинки. Более того, ваша мать даже жаловалась повару на количество ножей, пришедших в негодность из-за чрезмерной заточки. Так что все знают, где они лежат, и, если кому-то нужен острый нож, он берёт его с кухни.

Керрасс пожал плечами.

— При расследовании убийства, будь то этот случай или что-то сверхъестественное, нужно искать орудие преступления. Таким образом, мы можем заключить, что подобное орудие было бы нетрудно найти или спрятать. Просто тщательно вымой его и оставь там, где нашёл. Даже если бы мы нашли тот самый нож, это бы нам не помогло.

— Затем вы ищете возможность. Кто на самом деле мог совершить это деяние? Ваш брат сидел в кресле, откинувшись назад, вероятно, сцепив руки на затылке и закинув ноги на стол. Вот так.

Керрасс продемонстрировал это на одном из небольших кресел, стоявших в комнате.

— Он смотрел бы на своего убийцу снизу вверх, вот так, а значит, его горло было бы открыто. Убийца подошёл, ваш брат не отреагировал — это говорит о том, что он его знал, — и получил удар ножом, вероятно, нанесённый с силой. Итак, во-первых, кто мог подойти к вашему брату, не вызвав у него беспокойства или тревоги?

— Ответ: кто угодно. Характер вашего брата отличался поразительным высокомерием.

— Острый нож облегчает удар, так что остаётся лишь знать, куда бить.

— Я потратил некоторое время на поиски признаков того, что кто-то практиковался. Из комнаты швеи пропал портновский манекен, но, опять же, я так понимаю, это случается довольно часто и не заслуживает внимания. К тому же во дворе есть обычные тренировочные чучела, на которых можно упражняться или использовать их как образец для создания похожего манекена. Это исключает всех, кто и так знает, куда нанести удар, чтобы убить.

— И это подводит нас к вопросу «почему». Зачем кому-то убивать брата Эдмунда, в надежде, что ответ приведёт нас к убийце. Что ж, как мы уже говорили, причин убить брата Эдмунда предостаточно, так что вопрос превращается в «Почему сейчас?».

— Ответ очевиден — несчастный случай с вашим отцом. Я перебрал все возможные сценарии, по которым кто-то мог убить вашего брата. Оскорблённый человек, будь то муж, брат, сын или даже жертва его вожделения…

Моя сестра напряглась. Уверен, не я один заметил тревогу в глазах её служанки.

— И в этом случае возникает вопрос: почему именно сейчас? Я всё проверил. Последние шесть месяцев ваш брат вёл себя на удивление прилично. А это значит, что мотив и способ не вяжутся.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Эмма.

— Преступление из мести — это преступление по страсти, дело случая, и зачастую оно сопряжено со значительным насилием и жестокостью. Один-единственный, точный и чистый удар? Посреди хорошо охраняемого замка? Почему не на дороге в Оксенфурт, где у него съёмные комнаты, или в самом Оксенфурте, который, хоть и не Новиград и не Вызима, всё же имеет своё тёмное дно? Нет, это было не преступление страсти, а преступление… необходимости, как я это понимаю. Или, может, работа профессионала, но и это ещё не всё.

Керрасс долил себе выпить.

— Можно предположить, что за него взялись те, кому он был должен, но этот довод, учитывая то, что нам известно на данный момент, не выдерживает критики. Он вот-вот должен был получить одно из крупнейших наследств на всём континенте. Любой кредитор, да и шантажист тоже, купался бы в потенциальном богатстве, когда Эдмунд вступит в свои права. Значит, должно быть что-то ещё. Ответ? Смерть вашего отца.

— Почему смерть отца должна была спровоцировать смерть его старшего сына?

— Пока не знаю, но есть несколько версий. Самая очевидная — Эдмунд должен был унаследовать всё. И кто-то хотел этому помешать.

— И всё же это означает, что несчастный случай с вашим отцом стал спусковым крючком. Именно это событие и привело к смерти вашего брата. Подозрения лишь усилились, когда я узнал, что это был несчастный случай во время верховой езды. Я знал, что ваш отец был опытным наездником, и да, я в курсе, что даже лучший в мире всадник может в любой момент упасть с лошади. Но когда к этому добавляется тот факт, что ваш конюший тоже внезапно исчез…

— Это выглядело подозрительно.

— Поэтому я отправился взглянуть на место происшествия. Там не было ничего, что могло бы напугать лошадь и заставить её сбросить седока. Следовательно, что-то было не так с самой лошадью. Остальное вы знаете.

— Зачем кому-то убивать сначала отца, а потом Эдмунда? — спросил Сэм.

Что-то щёлкнуло у меня в голове, и я застонал.

— Это не один и тот же человек, — сказал я.

— Что?

— Подумайте сами, — произнёс я. — Убийство отца было хорошо продумано. Его спланировали и готовили со временем. Единственная причина, по которой кто-то вообще заподозрил неладное, — это смерть Эдмунда. А смерть Эдмунда была внезапной, возможно, даже спонтанной.

— Сомневаюсь, — прервал Керрасс. — Я думаю, кто-то решил убить Эдмунда и привёл свой план в действие. Но вот какой, по-моему, была цепь событий. Некто спланировал и тщательно осуществил убийство вашего отца. Когда это было сделано, убийца понял, что конюший что-то знает, видел или подозревает, выследил его и убил. На этом его часть работы была закончена, и я согласен с Фредди, что это дело рук одного человека. Он хотел сделать Эдмунда хозяином поместья, дав ему доступ к деньгам, торговле, а следовательно, и к власти, что прилагается к имени барона фон Култхарда. Такова была его цель. А затем кто-то другой, действующий против первой стороны, понял, что слабое звено в этой цепи — Эдмунд, и убил его, либо по своим причинам, либо чтобы помешать убийце вашего отца.

— Так зачем вообще было убивать отца? — спросила Эмма. — Эдмунд ведь всё равно рано или поздно стал бы наследником.

— Именно. Почему сейчас? Опять же, я не знаю, но могу предположить. Думаю, ваш отец изменил завещание. Или же он что-то выяснил, и его заставили замолчать. Надеюсь, я узнаю больше, когда завтра встречусь с вашим нотариусом и счетоводом.

Эмма кивнула и допила свой напиток.

— В таком случае, господа…

Мы встали, и она вышла, а за ней поспешила её служанка.

— Пожалуй, я тоже отправлюсь спать, — сказал Сэм, с усталой улыбкой хлопнув меня по плечу. — Судя по всему, завтра нас ждёт долгий день.

Я кивнул ему в ответ, и он ушёл, оставив нас с Керрассом в комнате одних. Тот смотрел в огонь, словно видел что-то танцующее в пламени.

— И что нам теперь делать? — спросил я.

Керрасс снова вздохнул и сжал пальцами переносицу.

— Теперь? Ничего. Шани считает, что ваш отец не переживёт завтрашний день, так что я бы посоветовал вам отдохнуть. Мне никогда не приходилось стоять у смертного одра члена семьи, но полагаю, эмоций будет через край. И прежде чем ты спросишь — нет, ты не можешь мне помочь. То, о чём я хочу расспросить и что хочу увидеть завтра, мне не расскажут и не покажут в твоём присутствии, да и не должны.

— Но…

— Чёрт возьми, Фредди…

Керрасс покачал головой — мне показалось, что с досадой.

— Я не стану уверять тебя, будто понимаю, что ты чувствуешь. Не понимаю. Мои кровные родственники давно мертвы, и я не знал их достаточно хорошо, чтобы переживать. Мои братья гибнут. Каждый год я слышу о каком-нибудь ведьмаке, который уклонился влево, когда следовало вправо, или получил неверные сведения о чудовище и приготовился не к тому. Так что нет, я не знаю, каково это. Но что я знаю, так это жгучее желание найти себе какое-нибудь дело, чтобы отвлечься от всего происходящего. Это чувство мне слишком хорошо знакомо.

Он положил руку мне на плечо.

— Иди спать, отдохни. — Он указал на бренди. — Если хочешь, возьми что-нибудь, чтобы уснуть, но завтра ты должен быть со своей семьёй. Ты им нужен, и, хотя ты можешь этого не осознавать или даже не хочешь признавать, они нужны тебе тоже. Ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, если не… примиришься с ним.

— Как мне с ним примириться, если он со мной не разговаривает?

Керрасс шумно выдохнул.

— На это у меня тоже нет ответа, ты и сам прекрасно знаешь. Так что не надо этих обид и не ищи повода на мне сорваться.

Я кивнул. Он был прав. Я повернулся, чтобы налить себе ещё выпить. Когда я обернулся снова, Керрасс уже тихо удалился.

С тех пор как я начал путешествовать с ведьмаком, мне случалось проводить ночи без сна и подольше, ожидая рассвета. Ночь перед походом в лес у Амберского брода — хороший тому пример. Да и, если быть честным с самим собой, я и до этого не спал ночами перед важными экзаменами за долгие годы учёбы.

Но и эта была не из приятных.

С некоторым чувством победы мне удалось забыться сном где-то около полуночи, но уже через несколько часов я проснулся. Помню, как очнулся, выглянул в окно, увидел, что восточное небо стало чуть светлее, и подумал про себя:

«Ну вот и всё. Сегодня мир изменится».

Я спустился в купальню и тщательно вымылся, прежде чем вернуться в свои покои и вооружиться для нового дня. Я видел, как рыцари, солдаты и ведьмаки готовятся к битве, и какой-то истерический трепет в горле заставил меня усмехнуться самому себе, пока я собирался. Я ещё не был в трауре, но и выглядеть слишком пёстро или вычурно не подобало. Я разложил свою одежду, внимательно осмотрел её на предмет износа, прорех и грязи, а затем начал облачаться, вещь за вещью.

Рубаха, за ней штаны, жилет, сапоги, и так далее, и так далее. Я поправлял каждую вещь и осматривал себя в зеркале, прежде чем перейти к следующей.

Несмотря на всё моё мастерство в оттягивании неизбежного, к тому времени, как я закончил, небо только-только начало окрашиваться в оранжевые тона.

Дальше — завтрак.

Было ещё рано даже для замковой кухни, но, несмотря на это, сегодня в воздухе витало какое-то особое чувство; слуги и челядь уже были на ногах, занимались своими делами, и мне удалось спокойно позавтракать в углу под защитой одного из помощников повара, который отгонял доброжелателей угрозой получить половником. Никакие королевские сокровища не охранялись так ревностно.

Я съел всё до последней крошки, затем встал и медленно пошёл наверх, к смертному одру моего отца.

Стражи не было. В ней не было нужды. Как можно тише я вошёл внутрь и закрыл за собой дверь.

С тех пор, как я описывал эту комнату в последний раз, в ней почти ничего не изменилось.

Марк стоял на коленях у своего молитвенного пюпитра и что-то бормотал себе под нос. Прислушавшись, я понял, что он читает один из псалмов, из тех, что повеселее — о том, каково сбросить с себя бренную оболочку, и как, хотя само тело обратится в прах, душа, освободившись от уз, взлетит к свету.

Он поднял голову, когда я вошёл, и кивком поприветствовал меня. Наша недолгая вражда была забыта перед лицом грядущего. На нём была простая красная сутана, а в руках он держал свой святой символ. Я положил руку ему на плечо, он на мгновение накрыл мою своей, а затем немного подвинулся, чтобы освободить место на молитвенном коврике. Поразмыслив секунду, я пожал плечами.

А почему бы, чёрт возьми, и нет?

Я опустился на колени и начал повторять знакомые строки. В конце концов, они приносили утешение.

Другим отличием было то, что Шани спала на небольшой койке в углу. Всё ещё одетая, она была укрыта одеялом и тихонько похрапывала. Она выглядела такой уставшей, что во мне промелькнула вспышка нежности к маленькой докторше. Я был рад, что именно она пришла ухаживать за моим отцом на его смертном одре. Она присмотрит за ним в самом конце.

Мать вошла чуть позже. Оказалось, Шани в приказном порядке отправила её отдохнуть и заранее договорилась, чтобы в принесённый напиток подмешали снотворное, так что теперь мать, казалось, хотела бы рассердиться, но не могла по-настоящему спорить с тем, что всё это было сделано для её же блага.

Я встал, уступая ей место на подушке, а сам пересел на стул у кровати и стал разглядывать умирающего, пока голос матери присоединился к голосу Марка.

Когда я впервые вернулся домой после послания сестры, мне показалось, что отец уже тогда был на пороге смерти. Но я ошибался. Ему ещё предстоял долгий путь.

Передо мной лежал не человек. Это был труп.

Труп, который каким-то чудом — или проклятием — всё ещё дышал.

Он просто лежал на спине, вытянув руки поверх одеяла. Глаза его были закрыты, но мы все знали, что он жив, потому что слышали, как хрипит его дыхание в горле.

И тут у меня в животе зародился огонь.

Всё выглядело так аккуратно и упорядоченно. Словно его специально уложили, чтобы он выглядел как можно более совершенным в момент смерти.

Лишь для того, чтобы потом все могли сказать: «Как это было прекрасно» и «Он отошёл так умиротворённо».

В этом не было ничего умиротворяющего. Это было чистое воровство: яд, хворь и рана отнимали у меня отца.

Он выглядел таким старым. Эта мысль не выходила у меня из головы. Когда отец успел так постареть? Он казался древним. Бледная, пятнистая кожа обтягивала кости, и казалось, будто её не хватает, чтобы полностью покрыть скелет, который, хоть и виделся мне тогда крошечным, выглядел слишком большим для отведённой ему плоти.

Я понял, что больше не могу на него смотреть, и опустил голову, уставившись на свои сапоги.

Следующим вошёл Сэм. Он был в форме своего баронства. Кто-то, должно быть, целую вечность отглаживал её для него, и я впервые, кажется, вспомнил, что он рыцарь, и задался вопросом, кто его оруженосец. И что ещё важнее — почему я не подумал об этом раньше? Он вошёл, окинул комнату взглядом и выбрал себе место у двери. Затем он водрузил на голову шлем, обнажил меч, упёр острие в пол и положил руки на эфес. Я видел подобное раньше, когда воины несли смертный караул по павшим товарищам на поле боя. Мне показалось это немного неуместным в данный момент, но если таков был его способ справляться с грядущим, то кто я такой, чтобы спорить.

Последней вошла Эмма. Она выглядела уставшей и, придвинув стул, села рядом со мной у изголовья.

Это был долгий день.

Надеюсь, вы простите меня, если я не буду много о нём распространяться. Полагаю, никому это не будет особенно интересно, да и, кроме того, это было довольно личное. Всякий, кому доводилось проходить через подобное, поймёт, о чём я. Стоять или сидеть — это вечная борьба между желанием оказаться где-то в другом месте, придумыванием причин, чтобы там оказаться, и тут же — придумыванием причин, чтобы остаться. Человеку на кровати не было до нас дела: он так бредил от убивавшей его заразы, а ещё от несметного количества зелий и трав, которыми его пичкали через все мыслимые отверстия, что, вероятно, и так уже существовал на ином уровне сознания.

Будь отец в сознании, всё могло бы быть иначе, и я бы сидел там, заговаривая его до самой могилы и утешая, как мог, но это… Это было нечто совсем другое. Это было… сентиментально и невыносимо гнетуще. Я жаждал хоть какого-то дела, чего-нибудь, чего угодно, на что можно было бы накричать, чему помочь или что ударить. Вместо этого я оставался в комнате. Иногда сидел, иногда молился, а иногда мерил её шагами.

Я не буду рассказывать о коротких и до смешного бодрых разговорах, которыми мы обменивались, прежде чем осознавали их неуместность. Не буду говорить и о мелких перебранках, которые случаются всякий раз, когда собираешь нескольких братьев и сестёр в одной комнате на долгое время. Не расскажу вам ни о маленьких шутках и внезапных взрывах смеха, ни о том моменте, когда Эмма начала плакать, и ничто из того, что мы делали, не могло её остановить, так что постепенно мы все присоединились к ней, сидя или стоя на коленях, и слёзы текли свободно.

А потом они высохли, оставив нас в оцепенении.

Я не стану подробно описывать спор, который я затеял с братом Марком о пророке Лебеде и месте его последнего упокоения — вся наша былая вражда из-за расследования забылась, пока мы несли бдение.

Не упомяну я и о вялом обеде, который мы разделили. Маленькие пирожки и сэндвичи, приготовленные на кухне, которая была явно так же взвинчена, как и мы.

О чём я расскажу, так это о странном чувстве гордости, которое я испытывал за старика.

Он не сдался без боя.

Он боролся до последнего.

Его постоянное хриплое дыхание превратилось в битву. Когда мы только собрались, оно было лишь фоном происходящего — медленное и относительно ровное, хоть временами и прерывистое.

Но медленно, так медленно, что мы почти не замечали, оно стало ослабевать, становиться всё более рваным. Потом он время от времени стал пропускать вдох. Мы поднимали головы, обменивались взглядами, разговоры умолкали, мы все смотрели на отцовскую постель, потом на маленькую лекарку, которая качала головой, и дыхание возобновлялось.

Думаю, было около трёх часов пополудни, когда в этом дыхании что-то изменилось. Не знаю, что именно, и полагаю, вы бы тоже не поняли. Но Шани знала. Она раскладывала какой-то странный пасьянс колодой карт для гвинта, которую я не узнал, и вдруг резко вскинула голову, посмотрев на своего пациента. Склонив голову набок, она мгновение прислушивалась, а затем объявила:

— Уже недолго, — и вернулась к своей игре. Могу лишь предположить, что это была интуиция, выработанная за долгие часы у постелей умирающих мужчин и женщин, но она знала.

И тогда мы стали слушать. Мы все вернулись к постели, кто на коленях, кто сидя. Марк начал молиться вслух, пока мы слушали эти последние вздохи. Но отец всё равно боролся до последнего.

Вдох.

Вдох.

Эмма снова плакала, на этот раз беззвучно, глядя, как вздымается и опадает одеяло на груди отца.

Вдох.

Я почувствовал влагу на собственном лице и больше не мог смотреть на остальных.

Вдох.

Вдох.

Потом он задохнулся, Шани уже была рядом, и единственным звуком были бормочущие молитвы Марка.

Вдох.

Вдох.

А затем он вздохнул. Долгий, протяжный звук. Я слышал его раньше, как и Шани, и, думаю, Сэм с Марком тоже. Но мать и Эмма посмотрели на Шани.

Шани поднесла зеркальце к носу и рту отца, изучила его и покачала головой.

Мы все вздохнули, постепенно выпуская напряжение.

Именно Сэм нарушил эту живую картину, двинувшись, чтобы накрыть лицо отца простынёй, но Шани остановила его.

— Ещё нет, — прошептала она. — Он не готов.

Мы ждали ещё немного, наблюдая, как и без того бледный человек становится ещё бледнее.

Шани вздрогнула, и я увидел, как похожая дрожь прошла по всем нам, и в конце концов именно она натянула простыню, чтобы скрыть его лицо.

Сэм поднялся первым, яростно утирая слёзы, и быстро вышел. С нежностью, удивившей меня, Марк вскоре увёл мать. Шани уже исчезла, я и не заметил как, оставив нас с Эммой вдвоём в комнате с трупом нашего отца.

Не знаю, как долго мы оставались там вместе, молча сидя и глядя на тело.

— Ты в порядке? — спросила она спустя какое-то время. Не знаю, сколько прошло.

Я глубоко вздохнул и задумался.

— Нет, — сказал я после долгой паузы. — Нет, не в порядке.

Я встал и подошёл к окну, где отдёрнул шторы, впуская в комнату остатки дня.

— Я зол, — сказал я. — Я в ярости, я так, чёрт возьми… Пламя, как же я хочу что-нибудь разбить.

Огонь в моём животе, зародившийся ранее днём, разрастался, сначала медленно и совершенно незаметно для меня, но он разросся до такой степени, что начал вырываться наружу. Так же, как огонь постепенно вырывается из-под кургана угольщика, чтобы взметнуться вверх и пожрать холм.

— Я в бешенстве, я… я весь горю. Я хочу кричать и орать. Я хочу наорать на него. На тебя, на мать, на Марка, на Сэма, и особенно я хочу наорать на себя, сраного себя. Эгоистичная сволочь.

К своему стыду, я развернулся и начал кричать на труп отца.

— Теперь ты доволен, ублюдок? Доволен? Ты сдох, кусок дерьма. Счастлив? Пламя небесное, ты ведь даже сейчас не смог, да? Не смог найти способ сказать мне, что гордишься мной. Что любишь меня.

— Фредди?

— Пламя, — я отвернулся. — Я знаю, что он гордился. Я знаю, что любил. — Я снова наорал на него. — Я знал это, я видел тебя насквозь, ты, высохшая старая развалина. Даже на собственной чёртовой лошади не смог удержаться, когда кто-то пытался… Пламя, да они же пытались тебя убить, а ты попался!

Тут меня прорвало, и я не стал сдерживать рыдания.

Эмма просто стояла рядом.

— Я знал это, но он мне ни разу не сказал. Ни разу, представляешь? Он никогда не говорил, что гордится мной. Всегда это говорила ты, или мать, или какой-нибудь слуга. А я видел лишь разочарование, когда получал по башке мечом Сэмми на тренировочном дворе. Я видел лишь то, как он хвалит его, а не меня. Я слышал лишь, как он твердит, насколько глупо пытаться стать учёным.

— Кто вообще слышал об учёном муже? — передразнил я голос отца. — Ещё ни один мужчина не привлёк невесту пером и заляпанной чернилами мантией.

— Фредди?

— Ты ведь тоже это знаешь. Ты слышала это постоянно, а я бежал к тебе… Пламя, будь ты проклят, старик. Будь ты проклят, а вот ты лежишь, весь такой славный, укутанный в свои чёртовы одеяла, и это я. Я и друзья, которых я завёл…

— Фредди? — Эмма положила руку мне на плечо, и я сперва отшатнулся. — Я тоже по нему скучаю, Фредди.

Медленно, словно приручая дикого зверя, она обняла меня.

— Пламя, прости, — сумел выговорить я, рыдая ей в плечо.

Мы простояли так некоторое время, тихо всхлипывая вместе.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, мы осмотрели себя.

— Я испачкала твою рубашку косметикой, — сказала она.

— Ничего страшного. Я испачкал твоё платье соплями.

Она засмеялась, и я засмеялся вместе с ней.

— Он действительно любил тебя, знаешь.

Я вздохнул.

— Знаю. Всегда знал, но, пламя меня побери, я хотел, чтобы он сказал мне это сам.

— Он просто не понимал тебя.

— Это я тоже знаю. И что ещё хуже, я и его никогда не понимал, хотя очень старался.

Я нашёл платок и громко высморкался.

— Готов? — спросила она, и я кивнул.

Мы вышли вместе. Я придержал для неё дверь и увидел Керраса, ожидавшего снаружи. Он сидел на стуле у небольшого столика с какими-то бумагами и встал, чтобы нас поприветствовать.

— Позвольте выразить мои соболезнования, — сказал он официально.

— Спасибо. Теперь осталось лишь соблюсти положенный траур и предать его земле вместе с Эдмундом, — официально ответила моя сестра. — Кстати, что-нибудь слышно?

— Слышно, — сказал Керрас, и его глаза блеснули, что обычно означает, что кого-то скоро убьют. — Ваш адвокат сообщил мне кое-что очень интересное и дал письменное разрешение изучить некоторые другие вещи, что включает, но не ограничивается, покоями вашего брата в Оксенфурте, а также его хранилищем. Местом, куда мне до сих пор не удавалось попасть. Так что завтра я еду в Оксенфурт орать на людей, выяснять всякое и, может быть, только может быть, проломить пару черепов.

Он повернулся ко мне.

— Хочешь со мной?

— О да.

П.П: Ну и, как вам объем? Нравится?)

http://tl.rulate.ru/book/144392/8099019