Готовый перевод Мерцание моей жизни.: 15 глава. Пустые письма.

Прошло два дня с того момента, как я узнала… о своей судьбе.

С тех пор, будто мир вокруг стал тише. Цвета потускнели, голоса стали глухими, а время растянулось, как густой мёд. Каждый раз, когда эта мысль — ты умираешь — всплывает в голове, сердце начинает колотиться с такой силой, что кажется, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Пальцы подрагивают, кожа покрывается липким потом, дыхание становится прерывистым, как будто кто-то давит мне на грудь тяжёлой плитой.

Мне страшно. До безумия. Я боюсь исчезнуть.

Боюсь умереть.

– Ау-у, Эбби, ты вообще здесь? – голос Сильвии прорезал моё оцепенение, и я моргнула, увидев её лицо прямо перед собой. Она махала рукой у меня перед глазами, надув щёки в притворной обиде.

Я взглянула на неё… На свою подругу. На девочку, что, как и я, умирает. Только она не боится.

Я вспомнила, как она однажды сказала тихо, почти шёпотом, когда мы лежали в темноте, слушая капель за окном:

«Все мы когда-то умрём. Кто-то раньше, кто-то позже. Чтобы мы ни делали – это случится. Я не боюсь смерти, Эбби… Я боюсь того, что будет потом. Боюсь, что мои родители будут плакать и винить себя. Я вижу, как они стараются держаться ради меня, а сами умирают внутри. Вот что страшно. Не смерть. А их боль».

Сильвия была сильной. Слишком сильной для своего возраста. А я...

– Эй, Эбби! – повторила она и мягко коснулась моей щеки. Её ладонь была тёплой, живой.

– А? Да, я слышу тебя, – пробормотала я. – Извини. Задумалась.

– О чём ты так задумалась, что даже свою лучшую подругу не замечаешь? – усмехнулась она, склонив голову.

– Прости... Не могу рассказать, – отвела я глаза. Горло сжалось.

Сильвия на секунду прищурилась, но потом только фыркнула и закатила глаза:

– Ну и ладно. Если не хочешь – не рассказывай. – Она рухнула на кровать рядом. – Лучше давай уже фильм включим, помнишь? Мы договаривались.

Она повернула ко мне экран своего телефона. На экране крупными буквами светилось название: «7 писем». Под ним – изображение одинокой девочки у окна с письмом в руках. В углу – подпись: «Фильм, который перевернёт твоё сердце».

Я молча кивнула, и Сильвия нажала «плей».

Мы устроились поудобнее. Я прижалась к стене, обхватив колени. Она лежала с телефоном в руках, устроив экран между нами. Фильм начинался с нежной, почти сказочной музыки, но я не слышала её.

Мой разум снова ушёл в туман. Я думала о том, что будет потом.

Я умру. Это уже не вопрос. Это факт. И когда это случится… что станет с мамой? С папой?

Мама сломается. Я знаю. Она будет держаться ради всех, но ночами будет плакать в подушку, виня себя.

Папа… Он замкнётся. Уйдёт в себя, как всегда делает, когда не может справиться. И никто его не вернёт.

А Артур... Брат… Он, может, и злится на меня. Может, даже ненавидит. Но если я умру… он ведь поймёт. Поздно поймёт.

И начнёт винить себя.

Начнёт думать, что мог сказать что-то иное. Что мог быть рядом. Что не стоило... отворачиваться.

Что, если моя смерть разрушит всех, кого я люблю?

Что, если я стану причиной их боли? Их конца?

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Но я не позволила им вытечь. Просто крепче сжала руки.

Вдруг Сильвия тихо захихикала — в фильме главный герой пытался отправить письмо, но уронил его в мусорный бак. Она наклонилась ко мне, прошептав:

– Он гений... – И прыснула со смеху.

Я взглянула на неё. На её живые, тёплые глаза. На её искреннюю улыбку.

И в тот миг внутри меня стало немного тише.

Я чуть придвинулась ближе, почти незаметно, и легонько коснулась её плеча своим. Просто чтобы напомнить себе — я ещё здесь. Она ещё рядом. И мы живы.

Пусть даже... ненадолго.

Чтобы отвлечь себя от навязчивых мыслей, я заставила себя сосредоточиться на фильме. Это было нелегко. Мои мысли всё равно упрямо возвращались к той фразе – ты умрёшь – снова и снова, как игла на сломанной пластинке. Но, к счастью, сюжет оказался достаточно сильным, чтобы со временем поглотить моё внимание.

История была о парне по имени Рон. Он был таким… живым. Настоящим. И таким уставшим от жизни.

Всё рушилось вокруг него: неудачи, болезни, одиночество, будто сама судьба решила поиграть с ним в злую шутку. Когда врачи сказали ему, что у него осталось совсем немного времени, он не впал в истерику, не стал искать виноватых. Он просто… решил жить для себя. Не откладывать. Не подстраиваться.

Он уехал в другой город, никому не сказав, чтобы не причинить боли близким. Там он начал жить так, как хотел: пробовал новое, рисковал, смеялся, любил. А параллельно в фильме показывали, как его друзья, семья и даже враги жили без него, мучаясь догадками и болью от внезапного исчезновения.

И в день его смерти, семь человек получили по письму. Семь историй. Семь последних слов Рона. Его мама. Его папа. Брат. Сестра. Лучший друг. Девушка, которую он любил, но никогда не признался. И… его извечный соперник. Даже ему он написал.

Каждое письмо — личное, наполненное воспоминаниями, сожалениями, любовью, прощением. Все плакали. И я тоже. Потому что каждый адресат был настоящим. Живым. Их боль — узнаваемой. И даже его враг… плакал.

Конец был печальным, но в нём было нечто светлое. Каждый, кто получил письмо, изменился. Продолжил жить. Не забывая Рона, но не разрушаясь.

– Фильм и правда был интересным, – сказала Сильвия, протирая глаза. Её голос был чуть охрипшим. – Такой… и смешной, и очень-очень грустный.

– Да, – кивнула я. – Было здорово… даже как-то важно.

Мы на мгновение замолчали. Комната, тускло освещённая светом из окна, казалась тише обычного. Лишь звук вентиляции и приглушённое дыхание нарушали тишину.

Я повернула голову к Сильвии. Она смотрела в потолок, задумчивая. Наверное, думала о том же, что и я.

Рон… он знал, что умирает. И всё же он нашёл в себе силы прожить свои последние дни по-настоящему. Оставил после себя письма. Слова, которые касались каждого сердца. А я? Я сижу тут, молча, боюсь… Даже не знаю, что сказать своим близким, как попрощаться, как жить, зная, что конец всё ближе.

Может, мне тоже стоит написать письма?

Но кому? Маме и папе – конечно. Брату… А если он не откроет письмо? Если он его просто выбросит?

Сильвии. Обязательно. Она... она должна знать, сколько она значила для меня.

Но что мне сказать? Как прощаться, когда сама ещё не готова?

– Сильвия… – тихо начала я, почти не веря, что произнесла её имя.

– Хм? – Она повернулась ко мне, сонная, но внимательная.

– А ты... хотела бы написать письма? Ну… на случай…

– На случай, если мы не доживём до старости? – усмехнулась она. – Я уже пишу. Иногда. В тетрадь. Чтобы... ну, если что. Чтобы кто-то мог прочитать.

Я удивлённо моргнула.

– Правда?

– Угу. Это помогает. – Она повернулась на бок, глядя на меня. – Но ты не обязана. Не сейчас. Просто... если однажды захочешь – ты сможешь. Только не молчи, Эбби, ладно? Не держи всё в себе. Даже если это страшно.

Я кивнула. Молча.

Возможно, однажды… я напишу. Как Рон.

Пока мы с Сильвией болтали, дверь в палату тихо открылась. Первой вошла мама с аккуратным контейнером в руках, за ней — папа, и чуть позади, как будто нехотя, шагал Артур. Его взгляд был усталым, отрешённым. Он мельком посмотрел на меня, не сказав ни слова, и опустил глаза. Мама же сразу улыбнулась, заметив, что мы не одни.

– Вот и мы, – сказала она, подходя ближе. – Я принесла вам поесть, вы же, наверное, проголодались.

Она поставила контейнер на тумбочку рядом с моей кроватью, бережно распаковала салфетки и разложила еду. От блюда пахло домашним борщом и тёплыми пирожками. Я почувствовала, как сдавило в горле — не от запаха, а от воспоминаний. Дом. Семья. Кухня. Смех. Всё это казалось таким далёким…

Папа присел на край кровати, устало вздохнув. Он положил мне руку на плечо.

– Эбби, мы хотели тебе кое-что сказать, – начал он, стараясь говорить мягко. – В пятницу у Артура соревнования. И... мы, возможно, не сможем прийти к тебе на пару дней. Мы хотим его поддержать.

Мама кивнула и тихо добавила:

– Ты же не против, солнышко? – Она смотрела с тревогой, с надеждой. – Это важно для него, он долго готовился...

Я перевела взгляд на Артура. Он стоял у окна, молча, с руками в карманах. Его профиль был напряжённым, челюсть сжата. Он не смотрел ни на меня, ни на родителей. Я почувствовала, что он не хочет, чтобы они спрашивали моего разрешения. Что это... раздражает его. Возможно, он боялся, что я скажу нет. Или что попрошу взять меня с ними. А я бы и правда хотела. Просто быть рядом. Просто выйти за стены этой палаты. Но это невозможно.

Я натянула фальшивую улыбку и тихо сказала:

– Конечно, я не против. Поддержите его, это же важно.

Мама облегчённо улыбнулась, а папа сжал моё плечо чуть крепче.

– Спасибо, зайка, – сказала мама. – Ты у нас такая понимающая.

Она подошла ко мне, поправила одеяло и нежно провела рукой по моим волосам. Села рядом, открыла контейнер и начала аккуратно кормить меня домашними блюдами.

– Я положила тебе твои любимые вареники с вишней, – шепнула она. – Помнишь, ты в детстве могла съесть сразу целую тарелку?

Я слабо улыбнулась, кивнув.

– Конечно помню... И ещё ты всегда говорила, что у тебя получаются самые вкусные вареники в мире.

– Потому что так и есть, – с гордостью сказала мама, улыбаясь сквозь усталость. – А ещё я принесла тот плед, который ты любишь. Он пахнет домом, я не забыла.

Папа присоединился к разговору, его голос был тихим, но тёплым:

– Сегодня по радио передавали твою любимую песню. Я даже подумал, что это знак. У тебя ведь скоро день рождения. Есть идеи, чего бы ты хотела?

– Я подумаю, – прошептала я. – У меня ещё есть время.

Мама и папа продолжали говорить, вспоминая забавные случаи из моего детства: как я однажды надела папины ботинки и пыталась ходить по дому, как обиделась на кота, потому что он “не слушался”, как устроила концерт на кухонной табуретке.

Я смеялась вместе с ними, но в голосе моём пряталась щемящая тоска. Мы были семьёй — прямо здесь, в этой белой палате с запахом антисептика. Но Артур всё это время оставался в стороне. Он не подошёл. Не сказал ни слова. Его молчание было громче любого разговора.

Он стоял у окна и смотрел наружу, будто за его стеклом была другая жизнь, в которой меня не было.

---

К вечеру палата на время опустела. Сильвия ушла вместе с родителями — им нужно было поговорить с её лечащим врачом. Мама с папой тоже вышли: доктор Джоэл наконец освободился. Остались только я и Артур.

Снова молчание.

Он сидел на стуле у окна, уткнувшись в телефон. Лицо напряжённое, глаза прикованы к экрану, будто меня рядом не существует. Это молчание было тяжелее крика, тягучее одиночества. Я больше не могла выносить это.

Собрав в кулак всё, что осталось от моей смелости, я прошептала:

— Удачи... на соревнованиях.

Голос дрогнул, фраза повисла в воздухе, но он даже не повернулся. Ни единого взгляда. Только пальцы, равнодушно листающие экран. Будто я просто тень в его мире.

Боль кольнула остро, как иглой в сердце. Я опустила ноги с кровати, с трудом встала и пошла к нему — медленно, с осторожностью. Он поднял на меня взгляд. Холодный. Пустой. Будто я — никто.

— Ты… так сильно ненавидишь меня? — голос мой задрожал, слёзы подступали к глазам.

Он промолчал. Просто встал и направился к двери. Молча, будто моих слов не было.

Я шагнула ближе.

— Разве это моя вина, что я больна?.. Я не просила… не просила об этом, — проговорила я, срываясь на шёпот. — Прости... пожалуйста...

Он остановился на секунду. Обернулся. Его взгляд… я увидела в нём что-то. Боль? Вину? Или усталость? Я не смогла понять.

Но он ничего не сказал. Просто отвернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна. В тишине, что давила на грудь тяжелее любого диагноза.

Я вернулась к кровати, пошатываясь. Слёзы катились по щекам, я даже не пыталась их вытереть. С трудом опустившись на подушку, я закрыла глаза, зарылась лицом в одеяло и попыталась уснуть, будто сон мог защитить от всего, что происходит.

Но стоило мне прикрыть веки — в голове начался хаос.

Ты во всём виновата.

Если бы тебя не было — семья бы была счастлива.

Ты только мешаешь.

Ты испортила ему жизнь. Он должен был быть свободным, а не прятать боль за экраном телефона.

Ты не должна была рождаться.

Ты — ошибка.

Ты — бремя.

Эти голоса звучали моим же голосом. Они повторялись, как испорченная пластинка. С каждым разом всё громче, всё больнее.

Он тебя ненавидит.

И ты заслужила это.

Я сжалась в клубок, прижалась к себе руками, будто пыталась защититься от невидимых ударов. Слёзы лились, и теперь я уже не могла их остановить. Боль — не в теле, а в сердце, в душе, в каждом уголке моего сознания — сжимала меня, выжимала изнутри.

Я знала, что всё это неправда. Знала...

Но как же трудно было поверить в это, когда даже твой собственный брат не может вынести твоего взгляда.

Я лежала на кровати, отвернувшись к стене, пытаясь хоть как-то подавить в себе эту бурю. Слёзы ещё не успели высохнуть на щеках, и только глухой пульс в ушах напоминал, что я всё ещё здесь.

Дверь в палату скрипнула — тихо, почти неслышно, но я сразу узнала её шаги. Сильвия.

Я вытерла лицо рукавом, быстро села и, как будто на автомате, натянула улыбку.

— Ты как? — спросила она, замирая в дверях.

— Всё хорошо, — солгала я. Голос звучал фальшиво даже для самой себя, но я старалась улыбаться уверенно, будто ничего не произошло. Просто обычный день.

Сильвия прищурилась, будто что-то почувствовала, но ничего не сказала. Просто кивнула и медленно подошла к своей кровати.

Я была благодарна ей за это молчание. Не потому что не хотела говорить, а потому что не знала, с чего начать, если бы пришлось.

---

Ночь спустилась быстро. За окнами больничной палаты в небе разгорелись звёзды — бледные, далёкие, как воспоминания, которым не суждено сбыться. Лампа у изголовья Сильвии погасла, и только свет луны пробивался сквозь жалюзи, рисуя бледные полосы на стенах.

Мы обе легли спать. Я закрыла глаза… и тут же снова услышала их.

Ты бремя.

Им станет легче, когда тебя не станет.

Ты не нужна. Ты только мешаешь.

Если бы не ты — они были бы счастливы. Артур мог бы жить своей жизнью.

Ты держишь их на цепи. И каждый день делаешь им больно.

Я вжалась глубже в подушку, укрылась одеялом до самого носа, будто ткань могла заглушить этот голос, как будто могла защитить от самой себя. Рядом спокойно дышала Сильвия — её дыхание было размеренным, словно всё в порядке. Мне хотелось прильнуть к этому дыханию, к её теплу, к её спокойствию… но вместо этого я лежала в тишине, в темноте, в окружении мыслей, как в клетке, не зная, как сбежать. С этой мыслью я и уснула.

«Я ненавижу себя так же, как и те, кто когда-то любил меня. Я — их бремя, их боль и печаль. Пусть они будут свободны от меня. Пусть живут без меня. Пусть все их страдания исчезнут вместе со мной.»

http://tl.rulate.ru/book/143638/8364310